Мертвые боги

      Прошла неделя.       Потом еще одна.       Ни книгу, ни объяснений Виталик не выдал.       — Может, ну его? — спросил Валерка у бойкой Надьки, когда они вдвоем сидели в спортзале на одном козле, дожидаясь тренера. Они специально пришли на занятия пораньше — Надя сказала, что им «нужно что-то обсудить». Еще до того, как они встретились и Надька заговорила, Валерка знал, что она ему скажет. Ему даже показалось, что Надька читает его мысли, озвучивая то, что он никогда не решился бы сказать вслух.       — Нет, — Надька уверенно тряхнула короткими волосами. Черные, кудрявые, они рассыпались вокруг ее веснушчатого лица веселыми завитушками. Каждый раз, когда Валера смотрел на приятельницу, у него в голове неизменно возникала мысль: как так получилось, что Надька конопатая вся с ног до головы, а волосы у нее черные? Не рыжие, не русые даже, а смоляные, блестящие. И такие же блестящие темно-карие глаза.       Вот Пчёла рыжеватый, но у него совсем нет веснушек.       А Надька…       — Ты пойми, Филатов, стоит только одну вольность им с рук спустить, они сядут к тебе на шею и ножки свесят… — Надька скрючила два пальца и изобразила, как именно Виталик и Пашка свесят ноги, когда сядут Валере на шею.       — И что ж их, бить теперь, что ли?       — Почему сразу бить?! — Надькины глаза полыхнули раздражением. — Ты поговори. Только строго. Уверенно.       Валерка вздохнул. Это было трудно — поговорить строго и уверенно — так, чтобы тебя поняли — и не прибегнуть к грубой силе. Он привык решать вопросы по-другому. Если вдруг кто-то не понимал слов, Валерка использовал другие методы.       Но бить Виталика ему почему-то не хотелось. То ли от того, что Виталик был слишком хрупким и Филатов просто боялся его ненароком убить, то ли от того, что Виталик был его соседом, то ли от того, что Валерке было подсознательно жаль этого мальчишку с затравленно-обиженным взглядом и совсем без друзей.       Но Надька была права — нельзя оставлять все идти своим чередом. Не в этот раз. С Виталиком надо поговорить, пока он не решил, что ему все можно.       И Валерка поговорил.       Припер Виталика к стене в тот же день.       — Заканчивай мне! — пригрозил он, хорошенько встряхивая соседа по комнате.       — Что заканчивать?! — взвизгнул тот, тонкими руками пытаясь вырваться из стального захвата Филатова. — Пустиии!..       — Вещи где? — прямо спросил Валера.       К тому моменту кроме книги уже пропали Сашин складной ножичек, красно-синий карандаш и почти совсем еще новые кроссовки. Пропали не без помощи Виталика, как справедливо полагал Валерка.       Виталик взвизгнул тонко и пронзительно и, выскользнув из рук Филатова, на всякий случай отбежал подальше.       — Совсем с ума сошел?! — крикнул он со своего места, всхлипывая и шмыгая носом. — Одурел?!       Валерка покачал головой. Он не стал обращать внимание на истошные вопли Виталика. Он знал, что тот специально плачет и начинает нападать, обвиняя во всем его. Это у него метод такой: надавить на жалость, чтобы от него отстали.       Но в этот раз не прокатит.       — Если не вернешь по-хорошему, буду разговаривать с тобой уже по-другому. Понял меня?       Виталик шмыгнул носом особенно громко и, утеревшись рукавом, притих. Оценивающе прошелся взглядом по всей фигуре стоящего перед ним мальчишки и, видимо, понял, что лучше его не злить. Вжал голову в плечи.       — Смелый, да? — прошипел он из своего угла, не забывая, впрочем, следить настороженным взглядом за поведением Филатова. — Думаешь, ты тут один такой?       — Я два раза повторять не буду, — нахмурился Валерка, которому уже надоело няньчиться с Виталиком.       Он кинул спортивную сумку в угол комнаты, и Виталик, очевидно, решив, что Филатов сейчас будет его бить, испуганно подскочил на месте.       — Приходи сегодня после тренировки на кухню, получишь, все получишь! — истошно завопил он и, размазывая по лицу слезы обиды вперемешку с чернилами, в которых была испачкана рука, выскочил из комнаты.

***

      Саша с шумом ввалился в узкий коридорчик своей квартирки, кинул школьный портфель на полочку для обуви и, наскоро стянув с себя пальто, повесил его на крючок. Тут же на коврике у двери образовалась лужа — снег, который еще несколько секунд назад лежал на Сашиных плечах пушистой горкой, растаял. Растирая покрасневшие и потрескавшиеся от мороза руки, Саша искал глазами варежки, которые мама еще утром предлагала ему надеть. Зря он тогда не согласился! Зима вступила в свои права, за ночь подморозило, и колючий воздух весьма ощутимо щипал лицо и руки. Из школы до дома добежать недолго, но вот гулять с друзьями без варежек неуютно.       Его рыскающий в поисках варежек взгляд вдруг отыскал среди висевших на вешалке вещей незнакомое пальто. Нос уловил смутно знакомый запах розовых духов.       Катя!       — Катя!!!       Он побежал в зал, потом в кухню. Катя стояла вместе с матерью у плиты — в фартуке в цветочек, с заколкой-автоматом в волосах, надушенная, румяная с мороза, свежая.       — Санька пришел! — воскликнула она и засмеялась своим привычным дробным смехом. Оставила сковороду со скворчащими на ней шкварками прямо на плите и широко расставила руки для объятий. Сашка, улыбаясь так широко, что заболели щеки, прижался к ней, задирая вверх голову, чтобы увидеть ее лицо.       Катя приехала!       Ее приезд всегда был для Сашки праздником.       — Ой, ну Кать, ну погорит же! — добродушно журила сестру мать.       — Да погоди ты со своим обедом, дай с Сашкой пообщаться, — отмахнулась от нее Катя и снова повернулась к племяннику. — Ну, Сань, рассказывай, как жизнь твоя молодая?       За столом Сашка говорил без умолку — шутил, смеялся сам, рассказывал любимой тетке обо всем на свете: и про Космоса с Пчёлой, и про Валерку, с которым они познакомились полгода назад и который прочно влился в их компанию, и про Любовь Владимировну.       — Ну, а нравится тебе школа?       — Нравится. Но не очень.       — О как! А что вдруг?       — Геологию не преподают, — пошутила Татьяна Николаевна, глядя на сына и совсем незаметно хмурясь. Она слегка ревновала Сашку к взбалмошной сестре, которая — Татьяна Николаевна свято верила в это — однажды научит Саню плохому.       — Если по чесноку, я сама школу не очень любила, — заговорчески шепнула Катя племяннику, но Татьяна Николаевна услышала.       — Катя!       — Все, Тань, молчу, молчу! — опомнилась Катя и снова засмеялась себе в кулак. — Ну, а вообще… Оценки хорошие получаешь?       — Временами, — уклончиво ответил Саша.       Дневник показывать он отказался.       После обеда они собрались все вместе в самой большой комнате их маленькой квартиры, которая служила и гостиной, и спальней одновременно. Катя села на диван рядом с сестрой, Сашка — прямо на пол, к ней в ноги, обхватив руками диванную подушку и вдыхая запах теткиных колготок, которые, как и все вещи Кати, начиная от стирильных резиновых перчаток и заканчивая французскими духами с московского рынка, пахли по-особенному.       Он уже забыл о том, что зашел домой на полчасика — всего лишь перехватить кусок и отыскать варежки.       Он забыл и о том, что его уже, наверно, давно дожидаются друзья.       Он сидел в ногах, разомлевший, сытый и довольный, и слушал, о чем тихонько беседуют мама и тетка.       — Он выгнал тебя? — обеспокоенно спросила Татьяна Николаевна у сестры. — Снова?       — Еще чего, — Катя весело фыркнула. — Я сама ушла. Да и выгнать меня он бы не смог — каартира-то моя, и в ней он не хозяин…       — Это же очень серьезно, Кать. В твоем возрасте уже пора думать…       — Тань, перестань! Какие мои годы? Ну? Ну?..       Татьяна Николаевна промолчала. Ей не хотелось обсуждать при сыне личную жизнь сестры, которая саму Татьяну Николаевну очень и очень беспокоила. Да, Катя уже взрослая женщина. И не какая-то простушка с окраины, как она сама, которую легко провести вокруг пальца, обмануть. Катя себя в обиду не даст — она уже научилась настоящей жизни. Центровой, как называла эту жизнь сама Катя.       Но какая же ветренная и взбалмошная она была!..       И на все — какой бы серьезной ни была тема разговора — отшучивается.       — Я у вас денька два останусь. У нас ведь сутки через трое, моя смена вчера была. До пятницы — свободна, как ветер! Ой, мать моя, я же про гостинцы забыла…       Катя никогда не приходила с пустыми руками.       Сестре — связку сосисок и длинную палку колбасы. «Достала по связям, сырокопченая, особенная — такую нигде во всей Москве не сыщешь! — к новому году».       Сашке — целую упаковку резиновых перчаток и трубка от капельницы.       — А это зачем? — попробовала возмутиться Татьяна Николаевна странным «игрушкам», списанным из Катиной больницы.       — Ничего ты не понимаешь, — привычно отмахнулась Катя, которая всегда чутко угадывала, что ее племяннику понравится.       Уж резиновые перчатки — самая незаменимая в жизни каждого мальчишки вещь — пригодятся всегда. Из них можно сделать, что угодно: и резинку для рогатки, и самодельный самострел, и еще много всяких интересных штуковин. Да и просто набрать в такую перчатку воды, швырнуть с балкона и наблюдать, лопнет она или нет — удовольствие, соизмеримое, разве что, с поеданием самых настоящих шоколадных конфет вроде «Белочки» или «Мишки на Севере».       Татьяна Николаевна смотрела на то, как Сашка поволок подарки к себе в ящик, где хранился всякий хлам, который она давно уже хотела выкинуть, но который был дорог ее сыну. Она смотрела на сестру, безмятежную, хохочущую весь вечер, и слова, которые она хотела ей сказать при встрече, не шли. Татьяна Николаевна просто не могла ответить на вопрос сестры, как у нее с Сашкой дела, как их жизнь обстоит на самом деле. Не могла сказать, что переживает каждый раз, стоит только сыну задержаться с друзьями допоздна. Не могла сказать, как трудно ей воспитывать Сашку одной, без Николая. Не могла сказать, что порой у них не хватает денег, и, когда Сашка просит рубль на то, чтобы сходить с друзьями в кино или еще куда-нибудь, ей приходится брать этот рубль из припрятанной за книжной полкой заначки.       Катя на все отшутится.       У нее еще пока нет детей, и она не сможет понять чувства сестры, даже если выслушает ее проблемы со всей серьезностью.       — Ну, не тухни, Тань! — когда Сашка ушел гулять и они остались одни, сказала Катя. Она подошла к телевизору и включила его. Показывали передачу «Песня года».       Комнату тут же наполнили звуки бодрой песни:

«Колышется дождь Густой пеленой…»

      — Знаешь, Тань, надо ко всему проще относиться, — возвращаясь к дивану, Катя мимолетно коснулась пальцами висевшей на спинке стула шерстяной кофты. — Проще, проще, Тань…       Она работает в московской клинике, где все чисто и стирильно. Всюду, куда ни посмотри, белые халаты — шуршащие, жесткие, пахнущие порошком и антисептиками.       Там, у них, совсем другая жизнь.

«Сегодня мечта Прошла стороной…»

      — И ты правда носишь этот ужас? — не выпуская несчастную кофту из рук, рассуждала Катя. — Милая моя, старомодная старушка…       — Ну спасибо, конечно, — неловко усмехнулась Татьяна Николаевна.       — Я тебе блузу достану, с широкими рукавами, знаешь, такую… Ну, такую… — Катя неопределенно провела рукой в воздухе. — А из шерстяного, если ты так шерсть любишь, юбку! Клетчатую. Хочешь, Тань?       Нет, Катя не поймет ее…

«Не надо печалиться, Вся жизнь впереди, Вся жизнь впереди, Надейся и жди!..»