9.
17 ноября 2018 г., 20:47
OST: Виктор Цой «Восьмиклассница»
На следующий день Елисеева не явилась на первый урок. Не пришел на первый урок и Пчёла. Саша гнал от себя мысль, что их отсутствие на биологии связано друг с другом, но смутное сомнение, зародившееся сразу же, как только он увидел два пустующих места, упорно не хотело уходить. Масла в огонь подлил и Космос, сказав обычную фразу: — Что-то Пчёла зачастил с прогулами. И Елисееву подбил… Вот именно что «подбил». А вдруг, они прогуляли урок вместе? Звонок, прокатившийся по этажам школы натужно и тревожно, вывел Белова из состояния апатии. Он встал со своего места, собрал тетрадки в портфель, вспомнил, что по средам у них два урока биологии подряд, снова разложил свои вещи перед собой и обратно уселся за парту. Тупо уставился на обкусанный карандаш. Он не понимал, почему мысль о том, что Елисеева и Пчёлкин сейчас где-то вместе, вызывала в нем такое раздражение. — Привет заучкам, — раздалось над его головой. Белов вздрогнул и поднял голову. Возле его парты стояла Елисеева собственной персоной. Все в том же форменном платье, только на воротничке приколота брошь в виде стрекозы. Саша увидел Елисееву, и ему вдруг захотелось, чтобы она ушла. — Елисеева, уйди. Она села рядом. — С какой радости? Это теперь и моя парта. Саша уже открыл рот, чтобы напомнить ей о том, что она, в отличии от него, сидит за этой партой только второй день, но тут же понял, как по-детски это звучит, и снова закрыл рот. Злость поднималась в нем сокрушительной волной. — Тебя что, из прошлой школы выгнали? — прямо спросил он у Елисеевой. — Пришла к нам в середине последней четверти, с первого же дня устанавливаешь свои порядки… Знаешь, кто так делает?.. Елисеева смотрела на него прямо, с вызовом. Заметив ее взгляд, Белов осекся. Вовремя прикусил язык, чтобы не сказать того, что собирался. Она бы точно обиделась, и уж этой обиды она бы ему не простила. — А что, если и так?! — вдруг прошипела она, злобно сузив глаза. — Что, если выгнали?! Саша оторопел. — Так значит, я угадал? Вместо ответа Елисеева забрала свою сумку и с размаха опустила ее на свободное место рядом с Ивановой. От неожиданности та подскочила на месте. Посмотрела на Елисееву, потом на Белова, все поняла и тактично отвернулась. — Дура! — крикнул Елисеевой Сашка. — Сам дурак! — не осталась в долгу та. Оставшиеся четыре урока Саша упорно избегал бесстыжих елисеевских глаз, хотя, надо признаться, выходило это у него с трудом. Ленка, которая теперь сидела прямо перед ним, постоянно вертелась на своем месте, словно волчок. То достанет зеркальце и начнет крутить его так и сяк, намеренно целясь ему прямо в глаз, то тетрадку уронит на пол и, наклонившись, зашуршит чем-то там, под партой. Сашка видел, что мешает Елисеева не только ему одному. Иванова вся изнемогла, пока длилась эта пытка. В конце последнего урока она и вовсе сорвалась с места прямо по звонку и вылетела из класса чуть ли не раньше всех — сразу за ускользнувшим в коридор Космосом, который, как подозревал Саша, решил смыться пораньше как раз из-за нее, цеплявшейся к нему по каждому поводу. Наспех побросав вещи в школьный портфель, Белов в свою очередь поспешил покинуть школу, которая весь этот день особенно сильно действовала ему на нервы. Она гудела, как улей, шуршала, шелестела, все в ней куда-то спешили, шныряли по коридорам туда-сюда, доверху нагруженные заботами. Он выскочил из школьных дверей и стремительно съехал по перилам лестницы вниз. Уроки закончились. Свобода. Никакой Елисеевой до завтрашнего дня.***
— Холмогоров! Этот оклик за последнее время стал уже привычен. — Холмогоров!!! Так начинались неприятности. Космос, который хотел уйти пораньше, услышал отчаянный крик Ивановой и, поразмыслив над сложившейся ситуацией, понял, что этот его уход обойдется ему дороже. С Ивановой лучше обсудить все сразу, чтобы не нарываться на неприятности еще больше. С тех пор, как Таню выбрали комсоргом класса, его, Космоса, жизнь, стала просто невыносимой. Куда бы он ни пошел и что бы он ни сделал, отовсюду звучало: — Холмогоров! — Ну чего тебе? Иванова, гремя ведром и шваброй, шла прямо к нему — целенаправленно, уверенно, грозно. — На. — Это что? — Ведро. В ведре тряпка. Вот швабра. — Это я понял, — Космос недоуменно повертел швабру в руке и, так и не решив, зачем она ему, отбросил ее в сторону. — Мне оно зачем? Иванова скрестила руки на груди и сдула упавшую на лоб прядь. — Будешь стены мыть. — Я? У тебя температура, Иванова? — Скажешь еще хотя бы слово, и одними только стенами не обойдется, — прорычала Таня, очевидно, с трудом сдерживая себя от того, чтобы разорвать его в клочья. — Я все твои грехи наизусть помню и скажи спасибо, что я еще не настучала на тебя завучу… Короче. К Первомаю наш класс должен блестеть. Так что иди. И мой. Стены. Тяжелый и пронзительный взгляд серых глаз действительно пугал. Космос наконец взглянул на Таню всерьез, отбросив шутки в сторону. И увидел в этой правильной и всеми нелюбимой Занозе обыкновенную обиженную девчонку. Ужасно обиженную девчонку. — Да ладно тебе, помою я эти стены, — растерявшись под ее натиском, пошел на попятку Космос. — Только не реви. Иванова рассерженно сверкнула глазами, но, сочтя, что с несчастного хватит, промолчала. Глубоко вздохнула, успокаиваясь, и, уходя, уже примирительно добавила: — Когда закончишь, кабинет запрешь, а ключ оставишь дежурному. Космос склонил голову вбок и вот так — сбоку — внимательно посмотрел на одноклассницу. — Иванова, а ты с рождения такая злая, или это у тебя приобретенный признак? Таня вздрогнула, как от пощечины, и втянула голову в плечи. Не дожидаясь, пока Иванова ответит ему на его колкость, Космос подхватил швабру и ведро и поспешил уйти. Стены — это еще не самое плохое, что могло быть, подумал он. Все-таки Таня не настучала Холмогорову-старшему о выходках его сына, хотя имела полное право это сделать. А Космос меньше всего хотел, чтобы отец знал о его делах. Дома и так все было хуже некуда. Надю — свою мачеху — Космос ненавидел всей душой. Она его тоже терпеть не могла. Каждый раз, когда им приходилось вместе ужинать или обедать, за столом повисала гнетущая тишина. Воздух в комнате мгновенно становился наэлектризованным, и было слышно только лишь звяканье ложки о суповую тарелку. И даже тогда Надя позволяла себе короткое замечание в адрес мужнего сына: — Не стучи ложкой, не в деревне живешь. Тоже мне, цаца, думал Космос, смеряя Надю презрительным взглядом, и начинал стучать ложкой еще громче, и делал это до тех пор, пока не вмешивался отец. Зачем тот вообще женился, Космос не знал. Не знал, и даже думать об этом не хотел — слишком сложно, слишком долго, слишком неприятно. Одно Космос знал точно: уж он-то никогда не женится. Тем более, попадется ему в жены какой-нибудь Сталин в юбке, вроде Занозы… Нафиг надо? Кстати о Занозе. Тоже мне, выдумала — стены мыть, думал Космос, входя в пустой кабинет и с грохотом опуская ведро на пол. Да она вообще права не имеет… — Ого! — как будто из ниоткуда возник голос Пчёлы. — Это что за тимуровское движение? Его голова, видневшаяся в оконном проеме, усмехалась. Он снова курил, чертяга, прямо у школы, не опасаясь даже, что его увидит Ниночка или, не дай бог, завуч. Космос остановил на друге долгий взгляд. Ему совсем не понравилось то, что Пчёла, благополучно пропустив все уроки мимо себя, заявился теперь, когда все разошлись — кто по домам, кто на совещание. Он поманил его пальцем. — Поди сюда, что скажу… Пчёла затушил сигарету о подоконник и кинул в высокую траву. Ничего не подозревая, наклонился к другу и тут же был схвачен за грудки. Космос, которому все надоело, сгреб друга своими ручищами и легко втащил его через окно в класс. — Э-э-э, Кос, ты чего? — А чё? Ты уроки прогулял, теперь отрабатывай, стрекоза недоделанная… Мой стены. — Не понял, — Пчёла посмотрел сначала на ведро, потом на друга, который уже завелся, и на всякий случай отошел подальше. Когда Космос вскипал, он мог «выкинуть» что угодно. Космос уселся прямо на парту, вытянул длинные ноги вперед и повторил слова Ивановой: — Стены мой, тимуровец. К Первомаю класс должен блестеть. — А, — Пчёла понятливо хмыкнул. — Заноза заставила? Космос не ответил. Он сосредоточенно жевал губы, глядя прямо перед собой. Это был тревожный признак. Каждый раз, когда Космос жевал губы, друзья знали, что в этот момент крайнего душевного волнения Холмогорова-младшего лучше не трогать. Пчёла взял в руки швабру. Повертел ее, осматривая со всех сторон, намотал на нее тряпку, взял ведро и, подойдя к раковине в углу кабинета, щедро налил туда воды. Намочил швабру и принялся елозить мокрой тряпкой по стене. — И что она снова? — спросил он у друга, чтобы вывести того из апатии. Космос вздрогнул. Его щека нервно дернулась. С досадой он сжал челюсти, отчего на его лице заходили желваки. — Да она вконец оборзела! — прогудел он, наблюдая за тем, как друг размазывает по стене грязь. — Цепляется ко мне ни за что ни про что… Гестаповка! Пчёла хмыкнул. — Шагу ступить не дает! — продолжал негодовать Космос. — Куда бы я ни пошел, везде она. Холмогоров, то! Холмогоров, это!.. — Да забей на нее, Кос, — Пчёла растянул губы в улыбке, глядя на друга из-под рыжеватой челки. — Просто игнорируй. — Ага! А она возьмет и расскажет все отцу… И что тогда делать? — Да не расскажет, — отмахнулся от него Пчёла. — Кишка тонка. Кстати, про батю твоего… Пчёла вздохнул, собираясь с духом. Сейчас он собирался сказать то, зачем, собственно, и пришел. — Слушай, тут такое дело… Мне деньги нужны. Я на мели. Совсем пустой. А отец сказал, что не даст больше ни копейки… Может, ты поговоришь со своими знакомыми с Рижского, вдруг у них найдется для меня работка?.. Космос вмиг стал серьезным. Он смерил друга оценивающим взглядом и вынес вердикт: — Да какой из тебя фарцовщик? Ты же попадешься сразу же, как только хорошенькую девку увидишь… Пчёла кинул тряпку в ведро и принялся остервенело ее там полоскать. — Ну, Кос, ну ты подумай, сколько мы чириков сможем заработать!.. — Я сказал, нет. — Ну мне край надо… — взмолился Пчёла. Космос посмотрел ему прямо в глаза и твердо повторил: — Нет. — Ну ты упертый! — Пчёла цокнул языком. — Сам своей выгоды не понимаешь, деньги к тебе в руки идут, а ты… Пчёла махнул на друга рукой. — Ладно. Я все помыл. Пошли домой.***
Надька выглядела рассерженной. Даже еще больше, чем обычно. Фил увидел ее не сразу. Раскачиваясь на турнике и думая о своем, он заметил приятельницу только тогда, когда та со всей силы ударила его ладонью аккурат между лопаток — вольность, которую Фил не спустил бы никому, кроме нее. — Я пришла. Чё надо? Фил посмотрел на девушку снизу вверх, оценил ее взвинченное состояние и решил не отвечать грубостью на грубость. Пчёла как-то сказал, что девочки сейчас как раз в том возрасте, когда их лучше не дергать. Что-то у них там в организме происходит термоядерное, что может привести к необратимым последствиям в случае, если ты ее чем-то обидешь. Пусть даже ненароком. — Привет, — Фил ухватился руками за поручень и, перекувырнувшись, спрыгнул с турника. Мир, разглядываемый им вверх тормашками, снова стал обычным. Надька была в своем привычном спортивном костюме — серая мастерка и черные штаны. За плечами у нее болталась сумка — значит, Надька пришла к нему сразу после тренировки. Значит, она голодная. Значит, в плохом настроении. Для апреля было, пожалуй, слишком жарко. Особенно в комнатах — душных, тесных. И Фил старался бывать на улице как можно чаще и проводил вечера на спортивных турниках рядом с баскетбольным полем — сразу за углом от главного корпуса. Там его Надька и нашла. — Ну? — она уперлась руками в бока. — Так и будешь молчать? — Тебе не понравится то, о чем я буду говорить, — откровенно признался Фил. Надька, сразу догадавшись, о чем пойдет речь, опасливо обернулась назад, чтобы убедиться, что рядом с ними никого нет. — Я не буду тебя слушать, — понизив голос, прошипела она. — Я уже все сказала. — Надь, выслушай меня. Я поговорил с Космосом… — Так. Все! — на и без того озлобленное Надькино лицо набежала хмурая тень — предвестник предстоящей бури. — До завтра! Потеряв терпение, Фил схватил подругу за руку и твердо усадил ее на перекладину: — Сядь. Если тебе плевать на себя, то мне на тебя — нет. Надька, ошарашенная произошедшей в друге переменой, не посмела ему возразить. — Я разговаривал с Космосом, — снова повторил Фил. — Он дал мне номер хорошего врача. Павлов какой-то. — Что, тот самый? — криво усмехнулась Надька. Фил сделал вид, что не услышал ее подкола. — Вот, — он достал из кармана свернутую вчетверо бумажку и протянул ее девушке. — Позвонишь, скажешь, что от Холмогоровых. У тебя там… Ну, кровь возьмут, давление измерят, если нужно, назначат препараты… Ну, все, как надо. — Не буду я глотать никакие таблетки, — с завидным упорством повторила Надька. — Возьми. И позвони, — Фил насильно разжал кулак подруги и вложил в него номер врача. Скорчившись, Надька все-таки положила записку в карман. Встала. — Я могу идти? — надменно поинтересовалась она, глядя на Фила сверху вниз. — Иди. Сидя на брусе, он наблюдал за тем, как Надька прыгающей походкой идет к корпусу. Рюкзак подпрыгивал и бил ее по спине при каждом ее шаге. Странная она была, эта Надька. Она могла в одну секунду из спокойной уравновешенной девушки превратиться в разъяренную фурию и с той же скоростью совершить обратную метаморфозу до состояния апатичного кролика. То живая и подвижная, то вдруг вялая и раздраженная, она с самого детства оставалась для Фила загадкой. Они часто не сходились во взглядах. Ссорились, чуть ли не до драки. Из них двоих громкой была Надька — она могла кричать и ходить туда-сюда по прямой или по кругу, круша все на своем пути. Фил ее слушал молча. Потом его терпение лопалось, и он просто уходил, зная, что Надька остынет и придет к нему мириться уже через час. В этом была вся Еремина. Как же с девчонками сложно, подумал Фил. С друзьями у него таких проблем никогда не возникало.
