Мертвые боги

      Перед Первомаем в школе всегда царило веселое оживление. Все классы и коридоры вычищали, вымывали, повсюду вешали плакаты и праздничные стенгазеты, украшали окна свежими цветами и готовили транспаранты. Усерднее всех трудилась Иванова — она целыми днями бегала туда-сюда, раздавала поручения, а то вдруг хватала тряпку и с лихорадочным остервенением принималась тереть какой-нибудь «невычищенный» участок.       Больше всех над ней потешался Космос:       — Вот дура! — откровенно хохотал он над одноклассницей.       Иванова в ответ лишь злобно скалилась, не в силах остановить поток сыпавшихся на нее насмешек. Все, что было ей под силу — это пригрозить Холмогорову:       — Только попробуй мне не прийти на Первомайский субботник!..       Последний день апреля выдался душным. Солнце, нещадно палящее днем, к вечеру уже так успело нагреть улицы, что даже от асфальта исходил жар.       Было уже около семи вечера, когда Саша, возвращаясь домой, лоб в лоб столкнулся в собственном подъезде с той, кого меньше всего ожидал увидеть. Он как раз входил в дом, когда на него наскочила Елисеева. В зеленой юбке и белой блузке с рукавом три четверти, она была в туфлях на высокой платформе, и Саша рядом с ней почувствовал себя маленьким.       — Белов! — Елисеева, словно обрадовавшись встрече, схватила его за руку. — Как же ты вовремя!       Она, кажется, уже забыла, что они не разговаривают друг с другом уже почти неделю.       А вот Сашка не забыл.       Он отцепил от себя ее пальцы с аккуратными, покрытыми розовым лаком ноготками, и боком протиснулся между ее отставленным в сторону локтем и стеной к лестнице.       — Я всегда вовремя и к месту, — сказал он. — Это ты имеешь привычку появляться некстати.       — Ты хам, Белов. Дай конспект по истории, а то в понедельник контрольная, а?       Саша остановился и обернулся на Ленку. Его глаза смеялись.       — Ну конечно, — он улыбнулся еще шире. — Потому что чем мы занимались на истории?       Елисеева подошла ближе.       — Мы солнечные зайчики пускали, — с обворожительной улыбкой ответил Белов сам себе.       — А вы весь урок пялились на мое зеркало? — парировала Елисеева.       — Не мог глаз отвести. На новогодние елки тоже, знаешь ли, приятно смотреть. На них столько всего навешано…       Елисеева улыбалась.       — Да ладно тебе, Саш, не парься. Понравилась девчонка, так ей и скажи. Может, у тебя и шанс появится…       — Не очень-то и хочется срывать цветок, опыленный Пчёлой, — с невольно промелькнувшей в голосе досадой вздохнул Сашка, но его метафору Ленка не поняла.       Она все так же улыбалась, и большие клипсы, нацепленные на ее ушли, забавно звякали в такт движению ее головы, когда она откидывала спадающую на лоб прядь назад.       Они молчали около минуты.       — Ну так что? Дашь?       — Что тебе дать?       — Конспект, придурок… — Елисеева засмеялась, смягчив свою грубость. Даже слово «придурок», произнесенное ею, звучало как-то по-другому.       Сашка задумался. Пчёла наверняка сейчас гуляет с Чиричкиной, у Фила вечерняя тренировка, Космос пропадает неизвестно где. Если он и забежит вместе с Ленкой к себе домой — всего на минутку — то не потеряет много времени и успеет зайти за Филом раньше, чем у него закончится его бокс.       — Ну ладно, пошли. Только быстро, пока мама не вернулась…       Мама оказалась дома.       Саша открыл дверь, и сразу уловил запах котлет. На кухне что-то гремело, лилась вода и гремело радио:

«Утро красит нежным светом Стены древнего Кремля…»

      — Сань, это ты? — крикнула из кухни мама. Она всегда спрашивала это, несмотря на то, что жили они вдвоем, а Катя, у которой вообще-то был свой ключ, всегда звонила в звонок или барабанила по двери, пока не откроют.       — Это я, ма.       — Ой, — Татьяна Николаевна вышла в коридор и, увидев Ленку, робко улыбнулась. — Что же ты не сказал мне, что у нас будут гости?..       — Это Ленка, новенькая, — ответил Саша нарочито будничным тоном, словно хотел показать этим, что никакая Ленка не гость и вообще она сейчас уйдет.       Елисеева тряхнула светлыми волосами, изобразив что-то вроде кивка в знак приветствия.       — Здрасьте.       — Я сейчас чайник поставлю, — уже засуетилась Татьяна Николаевна. Она наспех вытерла руки о полотенце и, развязав фартук и повесив его на кухонный крючок, скрылась за дверью.       — Да не надо, ма! Ленка уже уходит…       Татьяна Николаевна сделала вид, что не слышала последних слов сына. Лена показалась ей хорошей девочкой. А почему бы сыну не дружить с хорошей девочкой?       Саня бегал по квартире из комнаты в комнату и что-то искал. Лена стояла в дверях, прислонясь плечом к стене, и разглядывала свое отражение в зеркале, висевшем в коридоре.       — Ма, ты не видела, куда мой портфель подевался? — спросил Саша, просунув голову в кухонный проем.       — Я его постирала, — не отвлекаясь от своего занятия, ответила Татьяна Николаевна. Она нарезала батон аккуратными ломтиками. В холодильнике очень кстати оказалась банка варенья из зимних запасов. — Спроси у Леночки, она будет чай или кофе?       — Ну ма! — простонал Саша и вмиг исчез в своей комнате.       Чайник на плите вскипел. Засвистел сначала робко, потом громче, смелее, и, когда Татьяна Николаевна сняла свисток, из его носика вырвался горячий пар. На столе уже стояло варенье в креманке и две чашки.       — Саня!       Татьяна Николаевна разлила по чашкам чай и вышла в коридор, чтобы позвать ребят к столу. Ни Саши, ни Лены уже не было.       — Ну вот что с ним делать! — всплеснула руками Татьяна Николаевна. — Все у него, не как у людей…       Сын опять убежал, не сказав, куда уходит и на сколько. Сашка никогда не рассказывал матери о том, где они пропадают с друзьями и что делают. А когда Татьяна Николаевна спрашивала у него об этом, он только улыбался. Отшучивался, целовал ее в щеку или в нос и, перехватив по дороге мимо кухонного стола кусок хлеба или глоток молока, снова убегал. Татьяна Николаевна уже привыкла не заострять на этом внимание. Ее Саня — порядочный мальчик. Он не станет заниматься ничем плохим, а то, что он иногда возвращается домой с подбитым глазом — ну, а что с того? Это его дело, молодое. Синяк заживет. Главное, чтобы у него было все в порядке.       А девочка хорошая, подумала Татьяна Николаевна, закрывая распахнутую настежь дверь на замок.       Она не могла злиться на единственного сына.

***

      Гулкий звук быстрых шагов поднимающегося по лестнице Космоса прокатился по этажам дома и затих где-то под высоким потолком. Космос взбежал по ступенькам на свой этаж и замер, увидев распахнутую настежь дверь.       Первая мысль — что-то случилось. Отец вчера вечером жаловался на головную боль, пил таблетки. Надя тогда отмахнулась от него, сказала, что он просто перетрудился.       Но вдруг нет?       Космос влетел в квартиру и, не разуваясь, прошел прямо в гостиную, откуда слышался чей-то голос. Врачи? Скорая помощь?..       — Ты представляешь, я себе такие же купила неделю назад, но тогда они стоили…       Космос остановился в дверях — рассерженный, запыхавшийся, злой. Его взгляду предстала интересная картина: Надя, с ногами сидящая на софе с сигаретой в одной руке и телефонной трубкой в другой. Увидев пасынка, она пробормотала быстрое: «Я перезвоню» и сбросила вызов. Отставила телефон в сторону, на маленький круглый столик, и нагло уставилась на Космоса слегка раскосыми глазами.       — Пришел? — спросила она, смеряя пасынка взглядом — с ног и до головы.       — Пришел, — кивнул Космос, еле сдерживая ярость. — Быстро затушила сигарету.       С первого взгляда на мачеху стало ясно, что Космос беспокоился зря. Отцу не плохо, он вообще еще на работе, и никакие врачи не шуршат своими рецептами в их доме, выписывая лекарства. Просто Надя специально оставила дверь открытой, потому что сегодня должны принести почту, а вставать с дивана потом, чтобы открыть почтальону дверь, ей не хочется. А может быть, она ждет курьера, который должен привести заказанные ею вещи. Очередные туфли или какой-нибудь модный берет.       — Чего-о? — Надя усмехалась, но плотно сжатые губы и ледяной взгляд, которым она впилась в лицо Космоса, говорили о том, что она в ярости. — Ты вообще каким тоном со мной разговариваешь?       — Тем, который заслужила, — резко ответил Космос. — Сигарету туши. Отец не любит, когда курят в его доме.       Надя затушила сигарету о пепельницу.       — Думаешь, самый умный?       Космос, который уже собирался уйти, остановился на месте и посмотрел на мачеху через плечо.       — Или, может быть, ты считаешь, что, Холмогоров не расстроится, когда узнает, кто еще курит в этом доме?       Космос посмотрел на Надю оценивающе. Нашла сигареты, пронеслось у него в голове. Лежащая на столе рядом с телефоном пачка «Беломорканала» подтвердила его смутные опасения.       Вот змеюка.       Ситуация на грани безвыходной. Космос не думал, что отец не знал о пристрастии сына к сигаретам. Холмогоров-старший всегда все узнавал. И показывал он меньше, чем то, что на самом деле было ему известно. Эту черту отца хотел перенять и сам Космос, но безрезультатно — он был слишком импульсивным, и скрыть что-либо у него никогда не получалось. Вот и сейчас он стоял перед мачехой, разоруженный ее метким выпадом, и грыз губы.       — Ну так что? — Надя смотрела победителем.       Вопрос стоял совсем в другом, нежели осуждение нездорового образа жизни. Надя наверняка нашла в тайнике не одну пачку. И уж наверняка она догадалась, зачем Космосу целый блок «Беломора» и что он с ними делает. А именно — отдает друзьям, но продает знакомым.       Отцу это не понравится.       У него железные принципы.       — Какая же ты тварь, — процедил Космос, круто разворачиваясь на каблуках. Он почти физически ощущал, как Надя смотрит ему в затылок со своей неизменной гаденькой улыбочкой.       Из коридора он услышал, как мачеха снова сняла трубку и стала набирать номер.       — Алло? Это я. Да, теперь могу говорить… Да так, были небольшие помехи…       «Помехи».       Для ясности, «помеха» — это он, Космос.       Все также в уличных ботинках Космос прошел в свою комнату и громыхнул дверью. Даже отсюда ему было слышно, как безумолчно трещала по телефону Надя. Она всегда так делала: займет телефон и трещит со своими бесконечными подругами весь день напролет. Зачем готовить ужин? Можно купить готовый в столовой. Зачем убирать? Можно нанять горничную. Зачем вообще что-то делать?! Она — жена профессора астрофизики Холмогорова, ему в ее лице нужна не уборщица, а жена-картинка, которую не заботит ничего, кроме стрижки «Рапсодия» и расклешенных брюк.       Меряя комнату рассерженными шагами, Космос подошел к радио и врубил его на всю громкость.       Квартиру тут же наполнили звуки бодрой песни «Москва майская»:

«Кипучая, Могучая, Никем непобедимая…»

      Тут же в гостиной послышалось шевеление. Надя что-то уронила на пол — очевидно, запуталась в телефонном проводе — но весьма бодро устранила все свои помехи и рассерженной львицей прискакала к нему в комнату.       — Космос! Выключи музыку. Выключи немедленно, слышишь?       Он не ответил.       — Космос, открой дверь!!! Я не думаю, что твоему отцу понравится, что…       И Космос не выдержал.       Он с размаха открыл дверь, и Надя от неожиданности отшатнулась от него с таким видом, как будто ее ошпарили кипятком. Ее лицо покраснело только местами: уши и щеки залила краска, но лоб и двигающийся от каждого ее слова кончик носа оставались белыми.       — Если ты еще раз позволишь себе такое поведение, я буду вынуждена…       — Ты в этом доме никто, — не напрягая даже голосовых связок, заглушил ее Космос. — Так что выметайся отсюда, и попробуй только сказать что-нибудь отцу.       Надя стояла перед ним — злая, с некрасивым, перекошенным яростью лицом — и глотала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Космос ударил в самое больное место, задев самолюбие мачехи. Она ему этого не простит. И уж точно найдет способ расквитаться с ним, это как пить дать.       Единственное, о чем жалел Космос — это о том, что Надя женщина и ее нельзя ударить.       Быстрым шагом Космос прошел мимо мачехи. Радио играло все так же громко, и каждый звук праздничной песни выбивал по натянутым струной нервам тревожный ритм.

«…Страна моя, Москва моя, Ты — самая люби…»

      Уходя, Космос громко хлопнул входной дверью. Сбежал по лестнице вниз, прыгая через две ступеньки. Выскочил из подъезда и, не оглядываясь, пошел прочь. Засунув руки в карманы брюк, нащупал там какую-то мелочь. Это его последние карманные деньги. Узнав обо всем, отец не даст ему больше не копейки.       Впервые за прошедшее время он всерьез задумался о предложении Пчёлы начать зарабатывать самим.

***

      За тем, как Фил бьет грушу, Пчёла наблюдал издалека. Он знал не понаслышке, что у друга рука тяжелая — они подрались еще в третьем классе. За что — не помнил, но удар в перносицу помнил. Отличный удар. Сильный.       Фил перестал наносить удары. Снял перчатки, вытер струящийся по лицу пот. Повернул голову ко входу и только тогда заметил друга.       — О, Пчёл, давно тут?       — Да не, — Пчёла воровато обернулся на дверь. — Но все равно заканчивай. Заметят — вытурят…       Фил кивнул и, подвесив перчатки на крючок рядом со шкафчиком, подошел к Пчёле.       — Две минуты, я только Надьке скажу пару слов.       Пчёла лукаво прищурился.       — Надька? Кто такая? Красивая?       — Ты ж ее видел, — хмыкнул Фил. — Та самая Надька, кудрявая.       — А… Та самая — это которая чернявенькая и конопатая? Ну, тогда иди без меня. Не в моем вкусе.       — А кто в твоем? Та девчонка с Рижского?       — Да не, с ней скучно, — Пчёла вздохнул. — Ленка, знаешь, она доступная, а к таким интереса нет.       — Ну ты казанова…       — Да не зубоскаль, праведник ты наш. Иди к своей Надьке, и пойдем уже к Сашке.       Фил ушел, и Пчёла все-таки покинул спортивный зал. Проник он сюда тайком, прошмыгнув в открытую дверь следом за боксерами, и теперь справедливо полагал, что они, заметив его, могут неправильно растолковать его присутствие здесь. И Фила рядом не будет, чтобы отбить друга от вспыльчивых боксеров. А боксеры в гневе еще похуже Космоса будут, потому что они, в отличие от последнего, бьют наверняка, а не куда попало. Это Фил у них спокойный и уравновешенный. А вообще люди спорта очень даже нервные.       Взять хотя бы хваленую Надьку Фила. Даже со своего места Пчёла видел, как, разговаривая с другом, та машет руками. Нормальные люди так руками не машут…       В конце концов, терпение лопнуло и у Фила. Не дослушав Надьку, которая продолжала что-то говорить, он развернулся и пошел к другу. Его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности напополам с обреченностью.       — Поссорились?       — Как всегда.       — Ну и забей. Вот Сашке хорошо, у него нет проблем, Космосу — еще лучше. Знаешь, какой я вывод сделал?       — Ну?       — Нет девок — нет проблем.       — А ты, как я посмотрю, очень любишь проблемы.       Пчёла шутку оценил.       — Жить без них не могу.       Они шли по улицам, которые всегда были пустынные, но теперь, в последний вечер апреля, вдруг стали переполнены людьми. Все куда-то шли, каждый спешил по своим делам, вдоль дорог на фонарных столбах уже висели праздничные гирлянды и плакаты с лозунгами.

«Мир! Труд! Май!»

      И за что все так любят этот праздник?       Мир? Да нет его, этого мира.       Труд? Тут тоже все сложно. Пчёла видел отца, который, оставляя на фабрике все силы и здоровье, получал копейки, и Пчёла видел Вениамина Лапшина, который зарабатывал баснословные деньги, чуть ли не лопатой их загребая, и при этом занимался чем-то крайне мутным и непонятным. И он уже не считал, что только хваленым трудом можно добиться в жизни многого.       Вот если бы Космос обмозговал его предложение и согласился на фарцу…       Май? Май — это экзамены. Май — это головная боль. Май — это последний круг ада перед благословенной свободой. Вот лето — это праздник.       Но все празднуют Первое Мая.       — Пчёл, с тобой все в порядке? — спросил Фил у непривычно молчаливого друга.       Пчёла вздрогнул. Посмотрел на Фила. Может, предложить фарцевать ему?       Нет.       Фил детдомовский. У него в голове свои нерушимые правила. Он не пойдет на это. Слишком честный. Слишком правильный. Он скажет: «Я не хочу дурить людей». И будет прав.       Он, но не Пчёла.       Который тоже прав, но по-своему. Который мыслит здраво и понимает, что в этом мире либо ты, либо тебя.       — Не, ничего, — ответил он Филу и, заметив приближающегося к ним Белова, сказал: — А вот и Белый.       — А вот и Кос, — сказал Фил, указывая в другую сторону, откуда быстрой дергающейся походкой шел Космос.       — Какие-то они нервные сегодня, — заметил Пчёла.       Подставив руку ко лбу «козырьком», он наблюдал за тем, как Сашка носами ботинок поддевает все, что попадается ему на пути, и в тихом бешенстве взрыхляет пыльную землю.       — День сегодня плохой, — согласился с ним Фил, глядя на сурового Космоса. — Магнитные бури…       — …и вспышки на Солнце, — подхватил Пчёла.       Фил посмотрел на него, хмыкнул и отвернулся.