14.
19 января 2019 г., 19:33
Примечания:
Глава получилась большая, пришлось разбить на две.
OST: Валерий Ободзинский «Что-то случилось»
Фил не видел Надьку с тех самых пор, когда ее забрали с тренировки в кабинет врача. Ее не положили в больницу — он знал это наверняка. Но и на тренировках она больше не появлялась, а в женское общежитие путь ему был заказан: ворчливая консьержка не пустила бы его, даже если бы не было такого запрета, а пожарную лестницу, по которой он раньше и проникал к Надьке на балкон, почему-то спилили месяц тому назад. Прошло два дня, а от подруги не было никаких вестей. Никто ничего не знал, или все просто делали вид, что не знают. Так или иначе, но, промучавшись эти два дня в непрерывном беспокойстве, Фил пришел к выводу, что Надька просто-напросто его избегает. Она может. Она поступала так уже не раз. Было утро. Фил сидел на кровати в своей комнате и пытался починить порвавшиеся кеды, когда дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату неслышно прошмыгнула Надька. Она вошла и встала у стены, запустив руки за спину и прислонившись лопатками к дверному косяку. Фил посмотрел на нее со смесью облегчения и легкой обиды. С одной стороны, он был рад, что с ней все в порядке. С другой стороны, он не мог понять, почему она не пришла к нему сразу, если она в порядке. — Ну? — спросил он, заталкивая кеды под кровать. — Все, — ответила ему Надька и вдруг подошла и села рядом. Ее руки властно отодвинули локти Фила, и уже через секунду Надька сидела, обхватив его за талию и закинув ноги к нему на колени. От нее пахло резиновыми перчатками и медикаментами, и Фил догадался, что она только что от врача. — Что тебе сказали? — спросил он, пытаясь найти такое положение, чтобы отросшие мягкие волосы подруги не щекотали шею. Надька судорожно вздохнула. — Чтобы я выбрала себе что-нибудь… Полегче. — Полегче? — не понял Фил. — Да, — Надька отстранилась, и Фил увидел ее раздраженное лицо. — При гипотонии физические нагрузки должны быть умеренными, а гимнастика, видите ли, слишком тяжелая для меня! И что мне теперь, в шахматы играть? — чуть не плача добавила она и посмотрела прямо на Фила. Обида за то, что Надька избегала его целых два дня, тут же улетучилась. Фил смотрел на подругу, у которой уже дрожали губы, и не знал, что ему сказать. Надька наверняка все эти два дня думала, что ей делать дальше. Надька наверняка боялась прийти к нему и все рассказать, потому что знала: сказав обо всем вслух, она осознает, что-то все это на самом деле. Надька пришла к нему, чтобы ее поддержали. Чтобы он ее поддержал. — Знаешь, — вырвалось у него против воли, — а я давно хотел тебе сказать, что эта твоя гимнастика — полная ерунда! Надька шмыгнула носом — в уголках глаз уже скапливались слезы. — Твой бокс не лучше, — срывающимся голосом ответила она, и ее как прорвало. Слезы бежали по щекам мокрыми блестящими дорожками — Надька не успевала вытирать их тыльной стороной ладони. Фил понял, что он сказал что-то не то. — Ну, Надь… Ну перестань, Надь… Ты сочинения хорошо пишешь, и вообще… Ну гимнастику твою — ну честное слово! — я никогда не понимал. По козлам прыгаете, на руках ходите, а зачем? От сочинений твоих проку больше… Надька громко всхлипнула и посмотрела на Фила так обиженно, что тому вмиг стало не по себе. — Сочинения хо-рошо пи-ишу, да?! — прошипела она. Фил неуверенно пожал плечами. — Ну, а что? Напишешь еще книгу, станешь известной по всему СССР, про меня и не вспомнишь потом… — Дурак! — Надька снова толкнула его в бок, но теперь уже она улыбалась сквозь слезы. — Какая из меня писательница? Придумал тоже! Но в одном ты прав, — ее лицо стало жестким, и веснушки проступили как-то отчетливее. — Знаешь, в чем именно? — В чем? — Сдаваться нельзя. Она замолчала, глядя на Фила решительно и твердо. Дорожки от слез еще не успели высохнуть, и глаза пока были воспаленно-красные, но все-таки в Надьке произошла неуловимая перемена. Она как будто приняла какое-то решение. Фил внимательно следил за эмоциями, сменяющимися на ее лице. Еще минуту назад Надька плакала, уткнувшись ему в плечо, теперь она сидит, как ни в чем не бывало — странная она все-таки. Эти ее внезапные перепады настроения и умение взять себя в руки в одну секунду всегда необычайно поражали Фила. — Ну что? — спросил он у нее. — Все, — ответила Надька так же, как и несколько минут назад, но теперь это «все» звучало иначе. Фил посмотрел на подругу внимательнее и, заметив на дне серых глаз знакомый упрямый огонек, успокоился. Надька не пропадет. Она боец. Фил окинул взглядом свою комнату: две кровати, застеленные одинаковыми коричневыми покрывалами, обшарпанный стол у окна, в углу шкаф, рядом со шкафом забитый всяким хламом стеллаж. Несколько потрепанных книг, разбитый глобус, игральные карты, лото и пара боксерских перчаток — где-то там еще должна лежать школадка «Сказки Пушкина» с синим фантиком, но где именно, теперь сказать никто бы и не смог. Фил знал, что Надька с детства собирает шоколадные обертки, поэтому, увидев этот шоколад в продаже, не раздумывая, отдал последние на тот момент двадцать копеек. Ну и ладно, потом найду, подумал Фил, рукой нащупывая в кармане мелочь. — Пойдем в буфет, — сказал он, поворачиваясь к Надьке. — Я надеюсь, тебе теперь кофе можно? — Теперь нужно, — улыбнулась она ему и, что-то вспомнив, ойкнула. — И еще, это… Я сказать хотела… — Надька немного помолчала и выпалила, как на духу: — В общем, мои девчонки уже слух пустили, что мы с тобой… Ну, вместе. — А разве это не так? — удивился Фил, и Надька привычно нахмурилась. — Нет, конечно. Понимаешь, Валер, ты мне как брат. А если мы будем вместе, это уже будет не так. А я по-другому не хочу. — И я не хочу, — с готовностью согласился Фил. — Так ты в буфет пойдешь? Надька кивнула и резво вскочила с кровати. Пружина под ней жалобно скрипнула. — Как хорошо, что мы друг друга понимаем, — искренне сказала Надька, выталкивая кеды друга из-под кровати и стаскивая Фила с кровати за ноги. — Давай быстрее, мне перед обедом нужно еще к Юленьке зайти!.. Надька вышла из комнаты. Фил обулся и, встав с кровати, увидел-таки заветную шоколадку. Она лежала на краю стола под журналом «Спорт в СССР», который ежемесячно выписывал его сосед по комнате. Фил взял шоколадку. А все-таки Надька умеет заморочить голову себе и другим, подумал он, вспомнив ее недавние слова. Ему бы и в голову не пришло, что кто-то может истолковать их дружбу совсем по-другому. Фил был уверен в том, что любые отношения — страшная морока. И еще он был рад, что его друзья, исключая, разве что, Пчёлу, это понимают. По крайней мере, он на это надеялся.***
Космос вошел в библиотеку и тут же чихнул — от запаха книг и вообще всего, что было хоть как-то связано с учебой, у него всегда появлялось неимоверное желание либо безостановочно чихать, либо зевать до щелканья челюсти. Он искренне не понимал людей, которые могли часами сидеть, зарывшись в книги, и читать, читать с таким остервенением, будто их целью жизни было перечитать все книги на свете. Таким был его отец. Такой была Иванова. Но если отцу Космос мог простить эту слабость — все-таки Холмогоров-старший профессор, и его книги — это его, Космоса, хлеб — то тягу одноклассницы к книгам он не понимал и не принимал. Иванова сидела за одним из столов, напротив нее моргала лампа под зеленым абажуром. Целую минуту Космос стоял у входа, не решаясь пройти дальше, и смотрел на эту мигающую лампу. Иванова уткнулась в книгу и не замечала его. От этого было даже хуже — Космосу было бы легче, если бы она его увидела. Тогда был бы повод подойти и поздороваться. Есть повод, тут же поправил себя Космос. Он и пришел в библиотеку, чтобы найти Иванову — логически он заключил, что она могла быть только здесь — и пригласить ее на танцы. Убедить его в том, что предложение Пчёлы очень даже не глупое, смогла, как ни странно, Надя. Во время завтрака речь как-то зашла о позднем возвращении Космоса домой. Надя тогда самым приказным тоном заявила, что не потерпит больше таких поздних приходов, и тут же ей в отместку Космос заявил, что в ночь с пятницы на субботу его ждать домой вообще не стоит. Он готов был пойти на все, лишь бы насолить мачехе, и вопрос о том, где он проведет остаток ночи после танцев, в тот момент даже не посетил его голову. Сказать по правде, он и думать об этом не хотел — перекантуется у Сашки или, на крайний случай, у Фила. Не впервой. Поэтому Космос сразу после завтрака отправился на поиски Ивановой. Долго искать не пришлось. Первое же предположение, где ее искать, оказалось верным, и теперь Космос стоял, подпирая стенку, и тупо смотрел на подмигивающий ему зеленый абажур. Это занятие, впрочем, скоро ему надоело, и он широким шагом прошел прямо к однокласснице и, громко отодвинув стул, уселся рядом. Иванова от неожиданности подпрыгнула на стуле, а увидев Космоса, испуганно схватилась за грудь. — Что?! — с благоговейным ужасом спросила она и уставилась на Космоса круглыми жалобными глазами. — А что? — невинно поинтересовался Космос, подцепляя за краешек обложку книги и приподнимая ее, чтобы прочитать название. — Я ничего. Иванова громко выдохнула, и ее плечи расслабились. — Ничего? Я просто…м-м-м…подумала… Не важно, — она махнула рукой и отобрала у одноклассника книгу. Космос подпер рукой подбородок и остановил свой взгляд на Ивановой. Она читала, и ее губы едва заметно шевелились. — А все-таки что ты подумала? — спросил он, чтобы сказать хоть что-то. Иванова перевернула страницу и, не отрываясь от чтения, нетерпеливо ответила: — Мы с тобой не разговаривали с самого того случая, как думаешь, что я могла подумать? Космос непонимающе шмыгнул носом. — После какого случая? — Холмогоров, — прорычала из-за книги Иванова, — ты никогда ко мне просто так не подходишь. — Ты права, — оживился Космос, хватаясь за поднятую одноклассницей тему. — Я к тебе не просто так. Может, хватит уже прятаться, а? — совсем уж громко гаркнул он и с силой надавил на книгу, так, что она хлопнулась об стол, чуть не прибив Ивановой пальцы. Кто-то из редких читателей раздраженно обернулся на них, но Космос не удостоил его даже взглядом. — Короче, — он заерзал на стуле, пытаясь устроиться поудобнее, на деле же оттягивая стремительно надвигающуюся роковую секунду. Иванова посмотрела на него своим обычным взглядом, который лучше всех слов говорил: «Холмогоров-ты-дурак», и Космос наконец решился. — Завтра танцы в клубе, я тебя приглашаю. Иванова оторопела. Она ждала от него чего угодно, но явно не этих слов. — На танцы? — пролепетала она, от растерянности с шуршанием перелистывая страницы. — Нет, блин, картошку копать, — прогремел Космос. — На танцы, Иванова, конечно, на танцы! Кто-то, сидящий в углу библиотеки, кашлянул громко и с надрывом, намекая, что это последнее предупреждение, и понятливая Иванова тут же шикнула на одноклассника: — Говори тише! — Понял, понял! — Космос поднял руки вверх и замолчал. Он ждал, что ответит ему Иванова. Не похожа на безмерно влюбленную, думал он, разглядывая ее всю: от макушки до кончиков сжимающих книгу пальцев. Иванова вела себя, как обычно, только щеки отчего-то заалели. Наверно, из-за того, что я шумный, решил Космос. Чтобы прервать затянувшееся молчание, он снова перевел взгляд на книгу, ища тему для разговора. — Три товарища, — вслух прочитал он название. — Эрих Мария Ремарк… Интересная? — Да, — откликнулась Иванова и вздохнула. — Третий раз перечитываю. Я еще читала «На западном фронте без перемен» и «Жизнь взаймы». Хотелось бы прочитать «Триумфальную арку», но нигде не могу найти. — Интересная, значит? — переспросил Космос, с недоверием косясь на толстый потрепанный корешок. — Не думал, что женщины умеют интересно писать. Иванова фыркнула, и ее смеющееся лицо выглянуло из-за книги. — Женщины? Ну да, возможно. Не понимая причину, по которой Иванова так развеселилась, Космос насупился и оперся локтями о стол. — Ремарк — это мужчина, — сжалившись над ним, пояснила Иванова, и Космос мысленно стукнул себя по лбу. Не любил, не любил, не любил он литературу, и, похоже, это было взаимно. Чтобы замять неловкую ситуацию, он встал и решительно заявил: — Значит так: ты идешь со мной на танцы, а я достаю тебе эту твою «Арку». — Достанешь? — с недоверием спросила Иванова, чуть выпячивая нижнюю губу — признак того, что ей очень хочется поверить Космосу, но что-то ей мешает это сделать. — Да легко, — хмыкнул Космос, залихватски засовывая руки в карманы. — У моего отца ого-го какая библиотека! Какой-нибудь Ремарк да найдется, добавил он про себя. Секунду Иванова сверлила его пристальным взглядом, а потом, что-то для себя решив, медленно кивнула: — Ну хорошо, Холмогоров. Я пойду. Только с книгой не обмани, хорошо? — Холмогоров сказал — Холмогоров сделал! — опять сорвавшись на громовой раскат, пообещал Космос, и несчастный читатель, не выдержав шума, покинул библиотеку. Иванова улыбнулась. — С тобой иногда приятно поговорить, — заметила она. — Это открытие. — А ты, оказывается, не всегда Заноза, — не остался в долгу Космос. Он в два шага миновал расстояние до выхода и в дверях обернулся. — Танцы начинаются в восемь! — не напрягая даже голосовых связок, оповестил он всю библиотеку, и Иванова от неловкости моментально спряталась за своего Ремарка.***
Серое облако взлетело вверх, и Саша почувствовал, как защекотало в носу — он не думал, что его любимое покрывало с оленями настолько пыльное. Выцветшее на солнце и ставшее бледно-бордовым, оно всю жизнь — сколько Саша себя помнил — застилало мамину кровать. Покрывало с оленями — это сашин билет в детство. Вот уже десять минут он старательно выбивал пыль; сначала из покрывала, потом из полосатой коридорной дорожки. Саша развесил их на турнике и теперь методично работал рукой, пытаясь отвлечься от ненужных мыслей. Но его глаза то и дело сами по себе начинали смотреть на Ленкины окна — однажды скучным вечером он высчитал, какие окна — ее. Вчера Космос пригласил Занозу на танцы. Саше об этом сказал Пчёла, и от Саши не укрылось недоумение, с которым тот ему это сообщил. Сам Саша не понимал, почему друг так удивлен. Ну, пригласил Космос Иванову, а что с того? Гораздо больше его интересовало, почему из всех девчонок в классе выбор Пчёлы пал именно на Елисееву. Саша сам не знал, почему эта мысль так долго не дает ему покоя. Он стянул последний коврик с турника и принялся скатывать его в трубу. Бросив на это дело все свое усердие, он не услышал глухой стук каблучков и заметил подошедшую к нему Ленку только в последний момент. — Привет, Аладдин, — звонко поприветствовала его одноклассница. — Прокатишь? — она кивнула на ковер и, довольная своей шуткой, засмеялась. — Чего вылезла из своего болота? — в отместку ей спросил Саша, тщетно пытаясь унять вмиг заколотившееся сердце. Елисеева улыбнулась. — Ты хам, Белов, — с наслаждением объявила она, облокачиваясь на турник. — Я тебе об этом говорила? Саша нахмурился, припоминая. — Кажется, однажды я это уже слышал. Повторяешься. — Истина нерушима и вечна, — важно ответила Ленка, и Саша, не сдержавшись, хмыкнул: — Ну да. Если повторить что-то больше трех раз, поневоле в сказанное и уверуешь. — Хм, — Ленка прижала палец к губам и так и замерла. Очевидно, она не знала, что еще ей сказать. Не торопясь, Саша сложил все вещи себе на плечо и собрался уходить. Он сделал уже несколько шагов и, не услышав никакого оклика, невольно замедлился. Ему не хотелось уходить вот так. — Идешь на танцы сегодня? — вдруг крикнула за его спиной Елисеева, и Саша довольно усмехнулся. — Нет! — обернувшись к ней через плечо, ответил он. — Туда же ты идешь, а пересекаться с тобой лишний раз удовольствие так себе. — Аналогично, — и глазом не моргнув, заявила Ленка. — Поэтому я туда и иду, что тебя там точно не будет. — И с чего ты решила, что я не приду? — невольно вырвалось у Сашки. — Да так, — Елисеева фыркнула и скрестила руки на груди. — Логически подумала. — Не знал, что ты умеешь думать, — едко откликнулся Саша и ушел, слыша позади себя смех этой до безобразия невыносимой девчонки. После встречи с Елисеевой он лишний раз убедился в правильности своего выбора и решил, что и носа в клуб не сунет. Даже если его туда будут тащить под страхом смерти.
