16.
27 января 2019 г., 17:52
OST: Alphaville — «Forever Young»
Татьяна Николаевна уже должна была привыкнуть к поздним возвращением сына, как она должна была привыкнуть и к частым дракам, в которых Саня с его не вполне адекватными друзьями частенько бывал пойман учителями. Татьяна Николаевна должна была привыкнуть и к тому, что-то время, когда сын рассказывал ей об всем, что происходило в его жизни, уже давно прошло. Но она была матерью, и ее сердце начинало болеть каждый раз, когда стрелки на циферблате часов показывали позднее время, а сына все не было дома. Саша каждый раз обещал приходить вовремя. Каждый раз говорил матери, что не ввяжется ни в какую новую неприятность. И каждый раз нарушал данное ей слово. Этой ночью он заставил ее достать припрятанные в аптечку сердечные капли — от волнения подскочило давление и сдавило сердце. Катя давно говорила, что нельзя реагировать на все так остро, но Татьяна Николаевна не умела быть такой беспечной, как сестра. Катя уже не раз намекала, что такими темпами Саша сведет мать в могилу, но Татьяна Николаевна не хотела верить в это. Даже несмотря на то, что сегодня ее сын пришел домой в начало двенадцатого ночи, а через полчаса после этого Татьяна Николаевна получила уведомление от участкового и первое предупреждение. Самое горькое заключалось в том, что Саша так и не объяснил ей причину своего позднего возвращения и устроенной в клубе драки. Наверно, не доверяет, со вздохом решила Татьяна Николаевна, но с расспросами приставать больше не стала. Теперь эта страшная ночь осталась позади. Выспаться Татьяне Николаевне так и не удалось, но и сейчас сон не шел — все не покидали голову мысли о том, что сын, возможно, попал в дурную компанию. Давно попал, перебила саму себя женщина, вспомнив Космоса и тут же помянув его недобрым словом. Телефон, поставленный на табурет возле ее кровати, зазвонил резко и неожиданно. Прежде чем Татьяна Николаевна успела снять трубку, в дверной проем просунулась сашина голова. Он с тревогой посмотрел на мать и на телефон, но ничего не сказал. Татьяна Николаевна взяла аппарат в руки и опустила тяжелую голову на подушки. — Я слушаю. — Таня? Что опять у тебя случилось? — У меня все в порядке, — слушая бойкий голос сестры, льющийся из провода красного телефона, солгала Татьяна Николаевна, но Катя ей, конечно же, не поверила: — Ты никогда не умела врать. Мне Санька звонил, просил приехать. — Приехать? Зачем? — Даже спрашивать не хочу. Жди. Приеду. Если что, валидол под язык. А лучше — коньячку. — Катя, — растерявшись под напором сестры, попыталась возразить Татьяна Николаевна, — не нужно ко мне приезжать. Сестра ее не слушала. — У меня сегодня как раз выходной. Или я к тебе приеду, или ты приедешь ко мне. Думаю, в больницу загреметь тебе не очень хочется, — что-то зашуршало на том конце провода, и Катя очень громко кого-то отчитала. Татьяна Николаевна поняла, что сестра стоит в телефонной будке и с кем-то ругается. — В общем, жди, — закончила разговор Катя и сразу повесила трубку, пресекая любые возражения и отговорки. Саша наблюдал за матерью и, конечно же, слышал каждое слово тетки. Катя всегда была очень громкой, а разговаривая по телефону, и вовсе любила практически кричать в трубку, особенно когда горячилась. Так она выплескивала накопившийся внутри пар. Полезная привычка, если вдуматься. Татьяна Николаевна убрала телефон и устало прикрыла глаза. — Ма, — спросил Саша, виновато переминаясь на пороге, — тебе что-нибудь нужно? — Нет, сынок, ничего. Я полежу пока. Саша стоял и смотрел на бледное лицо матери. Ему было стыдно, и горько, и невыносимо гадко от того, что он заставил ее так волноваться. Теперь у нее сердце болит — оно у нее часто болит, и давление часто повышается, а Саша, зная это, не бережет мать. — Ты зачем Кате-то позвонил? — спросила вдруг Татьяна Николаевна, открывая глаза и глядя на сына с легким упреком. — Пусть лучше приедет, пока давление в норму не придет, — ответил Саша, проходя в комнату и открывая форточку пошире. Ненароком он сбил стоящую на подоконнике вазу и поймал ее в последний момент. Он волновался. Из-за того, что заставил волноваться мать. Татьяна Николаевна сделала вид, что ничего не заметила и, закрыв глаза, отвернулась к диванному валику. Валидол, вспомнил Саша катин совет и ретировался на кухню, где в шкафчике над плитой лежала аптечка. Нервничая и суетясь, Саша высыпал ее содержимое на стол и принялся лихорадочно перебирать шуршащие пластины таблеток. Цитрамон, анальгин, таблетки от кашля, аскорбиновая кислота — все не то. Ближайшая аптека через улицу отсюда, это где-то минут пятнадцать на туда и обратно. Так надолго Саша оставлять мать не хотел — у нее уже был приступ, кто знает, вдруг он повторится как раз тогда, когда Саша уйдет? Ломая голову над этой ситуацией, Саша перебирал в уме все возможные варианты. Пчёла, который мог бы сбегать в аптеку, сейчас дома — помогает отцу собирать вещи. Он забегал минут сорок назад, сказал, что уезжает с родителями в деревню копать картошку — наказание отца за с трудом пережитый учебный год и за прибавившиеся из-за него седые волосы. Космос? Космос неизвестно где. А Филу в его общагу не дозвониться, особенно в субботу утром. — Ма! — обуваясь на ходу, крикнул Саша. — Я в аптеку, ладно, ма? Я ненадолго — туда и обратно!.. Не дослушав даже того, что ответит ему мать, Саша сгреб с коридорного трельяжа мелочь и схватил ключи. Он выскочил на площадку, закрыл дверь и, повернувшись, лицом к лицу столкнулся с Елисеевой. Саша сам не знал, что собирается теперь делать — пройти мимо или высказать ей все в глаза, без намеков и полутонов, не стесняясь самых хлестких выражений и ругательств. Отчетливо ясно встал перед глазами вчерашний вечер: зеленый пояс на Ленкиной талии, пыльный паркет, в который его припечатали лицом вниз получасом позднее, крики и визг скачущей вокруг Елисеевой, взволнованный шепот Пчёлы, милиционер, скорая, красная телефонная трубка в дрожащей руке, липкий страх и жгучий стыд. Ленка стояла перед ним, как видение; только это видение уже успело сменить модные шмотки на очень даже скромное сизое платье. Макияжа не было тоже, и весь вид у Елисеевой был жалкий и виноватый. Ленка стояла перед ним, покорно опустив голову, и пальцами теребила край подола. — Как Татьяна Николаевна? — спросила она без своего привычного ехидства в голосе, и злые слова, готовые вот-вот сорваться с языка, так и остались невысказанными. Саша вздохнул, унимая сердце, и ответил: — Тебя не касается. Ты не отвлекай меня, хорошо? Мне нужно в аптеку… — Давай я схожу, — тут же с энтузиазмом вызвалась Елисеева. — Без тебя обойдусь, — почему-то заупрямился Саша, но Елисееву, как он уже понял, переубедить в чем-то было трудно. — Лучше не оставлять ее сейчас одну, — быстро выпалила Ленка, отступая назад и загораживая Саше дорогу. — Я видела, как ночью «Скорая» приезжала, значит, серьезное что-то… — Сердце, — зачем-то пояснил Саша, и Елисеева ухватилась за его слова, как за спасательную соломинку: — Тем более! Сердце — это очень серьезно. Что купить-то надо? — Валидол, — сдаваясь под ее напором, ответил Саша. У него уже начинала болеть голова — после этой безумной ночи было неудивительно — и он уже даже начал думать, что Елисеева в чем-то права. А еще он понимал, что она чувствует себя виноватой и хочет сгладить возникшие между ними углы. Ну и пусть. — Вот что, — поняв, что противник сдался, Елисеева деловито подвинула Сашу со своего пути и, ловко сгребая с его ладони в свою гремящие монеты, улыбнулась. — Валидол куплю, сдачу принесу. Саша сделал шаг назад и в изнеможении прислонился лопатками к восхитительно-прохладной стене. Он устало посмотрел на Елисееву из-под тяжелых век, и все чувства смешались внутри. Он одновременно был ей благодарен за помощь и ненавидел ее за ее бесстыжие глаза и легкость, с какой она забыла обо всем, что случилось вчера. Из-за нее случилось, надо заметить. Ленка развернулась на каблуках, отчего полы ее платья взметнулись вверх, и, больше не оборачиваясь, легко сбежала вниз по лестнице. Какое-то время Саша слышал стук ее лаковых синих туфель, скатывающийся вниз по ступеням и затихающий в районе второго этажа; потом хлопнула подъездная дверь и все стихло. Удивительно, подумал Саша, тупо глядя в пустоту, где минутой ранее стояла Елисеева, как быстро люди все забывают. Взяла деньги — пошла в аптеку — и все снова хорошо. Саша вернулся домой. Услышав звук поворачиваемого в двери ключа, Татьяна Николаевна взволнованно спросила: — Ты уже вернулся? — Ленка вызвалась сходить, — все еще туго соображая, пояснил Саша. — Ну, новенькая… Помнишь, заходила однажды за конспектом? — Я помню, — мягко перебила его мать и, немного помолчав, добавила: — Хорошая девочка. С этим Саша мог бы поспорить, но не стал. Пусть мама думает, что Ленка хорошая. Ему вообще все равно. Он уже не знал, хорошая она или плохая, а спорить, не зная чего-то наверняка, глупо. Через десять минут вернулась Елисеева. Быстро всунула ему в ладонь таблетки и оставшиеся деньги и умчалась прочь, точно ее преследовали. Почти следом за ней пришла Катя. Она снова, забыв про то, что у нее есть ключи, трезвонила в дверной звонок, прижав его пальцем и не отпуская, до тех пор, пока ей не открыли. — Наконец-то, — с порога принялась она отчитывать племянника, едва только Саша открыл дверь, — я уж думала, помру здесь, на пороге. Она потеснила его и шумно ввалилась в квартиру. В каждой руке у нее было по пакету — опять притащила что-то из своей больницы. Саша стоял, подпирая собой стену, и смотрел на то, как тетя с видимым облегчением снимает туфли. Потом он так же стоял и наблюдал за тем, как Катя меряет сестре давление. Потом он раза четыре ходил туда-сюда из кухни в комнату и приносил то воду, то чай, то завтрак для уставшей Кати, которая, между прочим, примчалась к ним по первому же звонку. Наконец все стихло. Осталась только тупая боль, бьющая по вискам, и чувство полного опустошения. Наверно, так себя чувствует выпотрошенная рыба, вяло подумал Саша, следя взглядом за Катей, которая вышла из комнаты сестры и тщательно прижала за собой дверь. — Вот что, — она повернулась к Саше, и ее брови грозно съехались к переносице. — Я не знаю, что там с тобой сегодняшней ночью стряслось, но запомни: еще раз подобное повторится, и я лично тобой займусь. Вообще не понимаю, что с тобой творится! Нормальный парень был, где осторожность-то потерял? Бьешь, ну и бей, но не у всех же на глазах! В общем так, я тебя предупредила, об этом больше не говорим. Но если еще хотя бы один раз… Ты понял меня? Саша кивнул. Он понял. Если бить — то так, чтобы никто не видел. И еще одну вещь. Если Елисеева вдруг снова рискнет приблизиться к нему ближе, чем на метр, он пошлет ее ко всем чертям. И как бы виновато не смотрели ее плутовские глаза и каким бы дурманящим ни был аромат ее новых, купленных на Рижском духов, он больше на это не купится. Хватит. Ученый.***
— Привет, — Космос отошел в сторону от двери, пропуская одноклассницу внутрь, и взял из ее рук легкую кофточку, чтобы повесить на вешалку. Иванова робко поздоровалась с Надей, которая, конечно же, вылезла из гостиной, чтобы посмотреть, кто пришел, и отошла в сторонку, очевидно, пытаясь слиться с интерьером. Космос с неприязнью посмотрел на мачеху и силой воли заставил себя отвести взгляд. Надя стояла в шелковом халате лилового цвета; на ее голове под сеточкой были накручены бигуди, в руках — несмотря на запрет Юрия Ростиславовича курить в квартире — дымилась зажженная сигарета. Куда-то намылилась, понял Космос, и эта мысль принесла ему радостное облегчение, которое он испытывал всегда, когда мачеха уходила из дома. Надя смерила Иванову быстрым взглядом, усмехнулась и скрылась за дверью. Через секунду Космос услышал звук поворачиваемого телефонного диска. — Вот стерва, — забыв про присутствие одноклассницы, восхитился он наглостью мачехи. — Совсем перестала с кем-либо считаться! — Холмогоров… — очень робко начала было отчитывать его Иванова, но Космос не дал ей договорить: — Да перестань ты, не в школе… Пойдем ко мне в комнату, не на пороге же стоять! Он миновал коридор широким шагом, Иванова просеменила за ним гуськом, почти не дыша и во все глаза глядя то на стоявшие на стеллажах вазы и статуэтки, то на висевшие на стенах картины. Войдя в комнату, она остановилась в углу и склонила голову набок, рассматривая обстановку. Слева от окна — заваленный частями недоделанного макета письменный стол, справа — большая кровать под тяжелым бордовым покрывалом. Над кроватью две полки с музыкальными пластинками, разобранным на запчасти проигрывателем и батарейками. У противоположной стены напротив шкафа из красного дерева пылилось накрытое белой скатертью пианино. — Ты играешь? — удивилась Иванова, заметив его. — Нет, — честно признался Космос, который и сам не знал, что это пианино тут делает. Оно просто стояло тут, сколько он себя помнил, и, сколько он себя помнил, никто никогда на нем не играл. Иванова вытянула руку, чтобы осторожно погладить гладкий край выступающего из-под скатерти инструмента. С любовью провела по нему пальцем и вздохнула. — А ты играешь? — спросил Космос, подходя ближе. — Нет, — Иванова затрясла головой и убрала руку, словно обожглась. — Когда-то хотела научиться, но так и не вышло. — Какое тут все дорогое! — сказала она с восхищением, окидывая взглядом разбросанные повсюду импортные пластинки. — И старое, — мрачно добавил Космос, который ее восторга не разделял. — Комната, как комната! — Для тебя — да, потому что ты привык к ней, — очень просто ответила Иванова, не вкладывая в свои слова никакого особенного смысла, но Космос почувствовал укол совести. Он вспомнил квартирку, в которой жила Иванова, понял, что его слова прозвучали слишком напыщенно, сконфузился и замолчал. Иванова тоже молчала. Она стояла напротив него, как бедная родственница, и смотрела на пианино, не зная, видимо, как начать разговор. Глядя на ее пальцы, нервно переминающие край платья, Космос понял, что она просто сгорает от нетерпения получить наконец то, за чем пришла. — Пойдем, — вздохнув, сказал он и вышел в коридор. Замирая от предвкушения обещанного чуда, Иванова хвостиком вышла следом за ним. Они вошли в библиотеку Холмогорова-старшего, и если при виде пианино Иванова всего лишь удивилась, то теперь буквально обмерла от немного восторга. — Это все ваше? — выдохнула она, огибая Космоса и подходя к ближайшему шкафу. — Ага. Отец всю жизнь собирал. — Я столько книг только в библиотеке видела! — восхищенно выдавила из себя Иванова и, нагнувшись к ближайшей от себя полке, принялась читать на корешках книг названия и авторов. — Каверин, Булгаков… Даже Пастернак есть! — Угу, — снова буркнул Космос, прислоняясь лопатками к ближайшему шкафу и понимая, что привести Иванову сюда было самой большой ошибкой в его жизни. Чтобы как-то завязать разговор, он спросил первое пришедшее на ум: — Какой твой любимый автор? — Ремарк, конечно, — не отвлекаясь от своего занятия, быстро ответила Иванова. — Но он довольно… Депрессивный. Еще ни в одной книге, которую я у него прочитала, не было хорошего конца. Читаешь, и невольно начинаешь думать, что его и в жизни никогда не бывает. — А вот и бывает, — возразил ей Космос, подходя ближе и прислоняясь к шкафу, у которого стояла Иванова. — Если бы его не было, я бы вылетел из школы уже в четвертом классе. — Я помню, — Иванова улыбнулась. — Ты тогда разбил окно директора, а потом несмываемой краской написал на подоконнике: «простите, я не спициально»… — …А потом вызвали моего отца в школу, и ему пришлось оплачивать новое окно, — нахмурившись, закончил Космос. — Мне потом влетело, но все-таки это лучше, чем если бы меня отчислили. Правда? — О, — Иванова поставила книгу, которую до этого держала в руках, обратно на полку, и повернулась к Космосу. Ей пришлось поднять голову, чтобы найти его взгляд. Ее глаза оказались совсем рядом, и Космос вдруг почувствовал, что ему не по себе. Наверно, от того, что Иванова слишком долго мотала ему нервы, прежде чем стала хорошей, успокоил он себя, но странное чувство никуда не ушло; оно оставалось внутри все время, пока Иванова на него смотрела, и притупилось лишь тогда, когда она отвела взгляд и попросила: — Достань, пожалуйста, вон ту книгу. Космос снял с полки вожделенного Ремарка, до которого она не могла дотянуться, и с непонятным удовольствием отдал ей. Иванова взяла его в обе руки, открыла на первой попавшейся странице и зачем-то понюхала корешок; перелистала книгу, останавливаясь взглядом на случайных строках и впиваясь в них жадным взглядом, и лишь после этого прижала свое сокровище к груди с видом человека, который достиг предела счастья на земле. — Это не просто «Триумфальная арка»! — выдохнула она, глядя Космосу прямо в глаза. — Это неделя счастья! — Почему неделя? — удивился Космос. — Потому что я хочу растянуть ее на неделю, — пояснила Иванова. — Ремарка нужно читать дозированно, помнишь? Космос кивнул. Ему вдруг нестерпимо сильно захотелось кое-что спросить у Ивановой, но он понимал, что этим вопросом он испортит все. Не надо, сказал он сам себе и тут же озвучил все, что вертелось у него на языке: — А ты правда в меня влюблена? Книга выпала из разжавшихся пальцев Ивановой, и они, наклонившись за ней одновременно, стукнулись лбами. Иванова отпрянула от него с таким видом, будто ей дали пощечину, и, забившись в угол, воззрилась на него диким взглядом. — Кто тебе сказал?! — Пчёлкин, — растерявшись, сдал друга с потрохами Космос. — А ему Елисеева… Иванова стояла напротив него, и губы у нее дрожали. Космос заметил это. Дурак, выругался он про себя, и лихорадочно стал соображать, как исправить ситуацию. — Кстати, — гаркнул он первое, что пришло ему на ум, — слышала, что вчера на танцах случилось, когда мы ушли? Иванова, до сих пор огорошенная тем, что ей сказали минуту назад, молча покачала головой. Воодушевившись, Космос продолжал: — Сашка Белый из-за Елисеевой подрался, и у него теперь неприятности. Кстати, ты не могла бы Ниночке сказать, что он ни в чем не… Договорить он не успел. Иванова в своем углу вдруг вспыхнула и, разъяренной кошкой метнувшись к двери, с яростью дернула за ручку. — Тань, ты чё? — обескураженно спросил Космос. Зря. Иванова развернулась к нему и со всей силой припечатала злосчастного Ремарка к его груди. — Удобно, да? — прошипела она ему в лицо. — Удобно, когда в тебя влюблена комсорг класса?! То прикрыть его от ментов, когда он фарцует, то замолвить за него словечко, когда он хулиганит… — Не за меня, — растерянно поправил ее Космос, тем самым только разжигая и без того бушующий огонь, — за Саньку… Иванова вылетела из квартиры пулей, забыв на вешалке свою кофточку. Надя, которая стояла в дверях и все видела, насмешливо скривила губы и, очевидно, хотела что-то сказать, но Космос так люто на нее посмотрел, что она не решилась. Ограничилась лишь взглядом, в который она вложила все свое презрение, и скрылась в своей комнате — пошла снимать бигуди. Космос схватил кофточку одноклассницы и выскочил за ней из подъезда. Догнал он ее на краю улицы. — Таня! Тань, ну подожди!.. Космос поймал ее за руку, заставляя затормозить, пожалуй, слишком резко. — Ну ты чего? — Ничего! — она выдернула руку, но убегать не стала. — Умеешь сказать гадость! Космос посмотрел на Иванову и вздохнул. Знал ведь, знал он, что ей не понравится этот разговор. — Убью Пчёлу, — прорычал он, чтобы скинуть пар. Иванова недоуменно моргнула. — При чем тут Витя? — «При чем тут Витя», — передразнил ее Космос, который уже завелся. — Его эта идея была сказать тебе, вот что! — А, — Иванова замерла, и тут ее лицо прояснилось. — Так это… Это он посоветовал тебе сказать мне об этом? — Ну да, — согласно кивнул Космос, не понимая, чему так обрадовалась одноклассница. — А что? — Да так, — Иванова пожала плечами и задумчиво прикусила губу — точь-в-точь, как это делал сам Космос. — Ну ладно, я поговорю с Ниночкой. Космос не знал, с чего вдруг произошла такая перемена. Если честно, он и думать об этом не хотел. Иванова, как обычно, знала что-то, чего не знал сам Космос, но ситуация была уже настолько привычной, что удивления не вызывала. Иванова вдруг тряхнула головой, откидывая упавшую на лоб прядь, и сказала: — Ты будь с Витей, пожалуйста, осторожней. — Почему это? — Просто… — Иванова нахмурилась еще сильнее. — В общем, просто будь, и все. Космос постоял в нерешительности. Он боялся, что Иванова уйдет обиженная, знал, что наговорил глупостей, но как исправить их, не знал. — Тань, ты не обижайся на меня, хорошо? — спросил он наконец. — Да что на тебя обижаться? — без малейших интонаций пожала плечами Иванова. — Ты же дурак. — Дурак, — согласился Космос. — Ты где лето проводишь? — Здесь. А где еще? — А я уезжаю через неделю. В санаторий. Отец путевки достал. На троих, — добавил он с явной досадой. — Значит, мы все лето не увидимся? — спросила Иванова, и Космос усмехнулся. — Не надейся! Мы в августе приезжаем. Он протянул ей книгу, и Иванова, немного помедлив, все-таки ее взяла. Они пошли вдоль улицы — Космос решил, что приводить Таню обратно домой не стоит. Надя наверняка уже придумала щедрую дозу подлостей, которыми, конечно же, не преминет поделиться с гостьей. — Когда тебе книгу вернуть? — спросила Иванова, когда они уже стояли у подъезда ее дома. — Можешь вообще не возвращать, — на радостях, что его простили, расщедрился Космос. — Она твоя. Иванова покраснела, и ее пальцы нервно смяли край платья. — А все-таки я рада, что мы долго не увидимся, — сказала она, прощаясь, но особой радости в ее голосе Космос не услышал. — Лето быстро пролетит, — обнадежил он ее.
