Глава четвертая
3 ноября 2018 г., 08:19
Залечить треснувшие кости большого труда не стоило — всего три дня и три оборота, и вот уже рука только слегка ноет, но больше не отекает. Эти три дня Уиллу пришлось едва ли не прятаться от мальчишек, да и девчонок, которым и его воля не указ: все на стене сидели и глазели на поединок. И теперь жаждали рассказа о том, кто такой этот неведомый Илим Черногрив, что спас честь и свободу наследника Сигнис. А так как Уилл и сам не знал, то сперва отделывался от мелкотни скупым «странствующий воин, южанин», а после и вовсе нарычал, мол, вот как отобьют набег северян, Черногрив в замок приедет — и хоть на лоскутки порвите, сами все выпытывайте — и кто, и откуда, и что делал в отряде князя Беара. Но ему и самому было любопытно. А еще — не мог забыть взгляд темных, словно вино из терна, глаз, ожегший, когда Илим принял из его рук пояс. И лишь на четвертый день, когда боль в поврежденной руке уже не отвлекала, сообразил, что натворил.
Тан Файнрик был рыцарем и вассалом князя Рэндолла и жаловать кого-либо рыцарским титулом права не имел. Уилл же, подарив Илиму Черногриву пояс с гербом своего рода, фактически, обязался… стать князем и впоследствии принять на службу южанина. Звучало бредово, да и было почти невыполнимо: чтоб заслужить право на венец, нужно было либо быть «разбойным вожаком», как тот же Беар, силой собравший под свою руку земли и людей четыре года назад, либо вести свой род от сильных воинов, издревле защищавших эти земли и провозглашенных князьями самими разумными, живущими на них. В их роду, конечно, много славных воинов, но рыцарский герб и девиз получил только отец. И причину дарования титула полной мерой отражал девиз рода: «Мудростью — властен». Вот у того же Беара, к примеру, девиз сразу давал понять, кто он и каков: «Я возьму сам».
Уилл силой заставил себя не думать о том, что натворил. Вот вернется отец, и вместе разберутся, сейчас-то чего? Он снова разослал мальчишек следить за дорогами лесного края, сам же поговорил с матушкой, что юную княжну нужно брать в ежовые рукавицы: после того, как дружина Беара ушла от стен Белой заводи, девчонка снова распоясалась, отказываясь заниматься тем, чем было положено заниматься благородной девице ее кровей. Вышивка и прочее рукоделье ее не прельщали, а приставленная следить за ней служанка не справлялась, а то и потакала своей госпоже в ее прихотях. Но что хуже всего, глядя на княжну, от рук отбивались две младшие сестры Уилла. Хотя разрешить эту проблему было проще: он лично отстегал обеих паршивок вымоченными розгами и запер в комнате в компании двух матушкиных служанок и горы полотенец и простыней, которые требовалось подрубить.
— И если я увижу, что задание не выполнено или выполнено кое-как, посажу в подвал, на хлеб и воду. Ясно?
Ирма и Анна, размазывая по щекам слезы, закивали. Сердце Уилла на мгновение дрогнуло, но он запретил себе вестись на заплаканные мордашки и несчастный вид. Упусти воспитание сейчас — и что будет через год? Да то же, что с княжной. Кому нужны будут своевольные и невоспитанные девчонки, даже если они — дочери тана? А Уилл, учась думать наперед, хотел бы видеть сестер замужем за хорошими парнями, а не за теми, кто после будет попрекать их за каждую дерзкую выходку, а то и «учить» кулаками.
Собрав во дворе все население замка, Уилл велел выйти вперед детям и строго-настрого запретил общаться с княжной, пообещав выставить из Белой заводи за нарушение запрета. Покидать безопасный замок никто не хотел, так что от княжны после этого шарахались и в проказах ее участвовать отказывались, что мальчишки, что девчонки. Велья куксилась и сердилась, но поделать с запретом Уиллиама ничего не могла — он в Белой заводи был главнее нее, она-то просто гостья, уедет — а им тут жить.
Беда пришла, когда Уилл решил, что все наладилось. Беда такая, что ничем не поправить и не избыть. Он с матерью инспектировал запасы посевного зерна, свезенные крестьянами со всех окрестных деревень, едва прошла весть о набеге северян. Когда Фелиция вскрикнула и упала на колени, прижимая руки к горлу и груди, он не сразу понял, что случилось. Сомлевшую мать ему пришлось выносить на руках, а там уже помогли женщины, перенесли госпожу в ее покои. Туда же чуть позже позвали и Уилла. Он вошел, слегка смущенный: в женские покои мужчине входить не то, чтобы запрещалось, но считалось, что право на это есть только у главы рода. Все смущение испарилось, словно вода с горячего камня, когда увидел заплаканные лица служанок и восково-бледное — матери. Фелиция Сигнис уже не дышала, смерть придала ее простоватому лицу какое-то утонченное изящество, заострив черты.
— Мама? — еще не до конца веря, прошептал Уилл, шагнув к высокой кровати. — Мамочка?
Кто-то из старших женщин взмахами рук выгнал прочь остальных, оставляя его наедине со своим горем, давая возможность сохранить лицо. Уилл не обратил внимания, опустившись на колени у изголовья. В голове было пусто и гулко. Он взял в ладони ее руку — уже холодную, костенеющую, словно пытался согреть. Понимание пришло позже: у него теперь нет никого, кроме сестер. Матушка, беззаветно любившая мужа, ушла за ним следом сразу, едва только оборвалась связывающая их нить душ. А отца, скорее всего, убили в бою. И теперь он, Уиллиам — глава рода. И что с этим делать? Что сможет сделать он, недоросль шестнадцати лет?
Горевать себе он запретил. Матушку и отца оплачут сестры, а у него нет права предаваться чувствам. Сколько бы ему ни было лет, сейчас он — единственный мужчина в семье. И, пока князем Рэндоллом не будет приказано иное — он тан Видвуда.
Из покоев матери он вышел, оставив за дверью свое детство окончательно и бесповоротно.
— Соберите людей во дворе.
Когда он ступил на двор, сразу стало ясно: они уже знают. Мужчины стояли с непокрытыми головами, женщины тихо всхлипывали, даже пока еще ничего не понимающие дети притихли. Анна и Ирма жались к старой Магрете, бывшей нянькой всем троим детям тана, прятали в ее грудь заплаканные личики.
— Тан Файнрик и госпожа Фелиция ушли за Грань, — голос прозвучал сухо и почти равнодушно, словно страшные слова выговаривали чужие губы. Уилл себя так и чувствовал — отстраненным наблюдателем в собственном теле. — Отныне я, Уиллиам Сигнис — глава рода и тан Видвуда. Отвечайте, разумные, живущие под лилейным стягом, принимаете ли меня?
И смотрел, как склоняются перед ним люди и оборотни, чувствуя, как наваливается на плечи незримая ноша, с каждой склоненной головой, с каждым безмолвным согласием — все тяжелее. И тем сильнее выпрямлял спину. Он справится. Он должен.
***
В тот черный день горе пришло не только в их род: еще несколько женщин-оборотней ощутили смерть своих мужей, но следом не ушла ни одна. В смерть матери Уилл поверил почти сразу, он своими руками разжег погребальный костер на берегу Белой. В гибель отца он не хотел и не мог поверить до того самого момента, когда в распахнутые ворота замка въехала совсем недлинная вереница вернувшихся воинов. Над ней полоскались два стяга, и Уилл сперва не понял, зачем в Белую заводь вернулся князь Беар. Впереди, без шлема и с перевязанной головой, устало клонился к седельной луке Илим. За ним ехали двое, и между ними на примотанных к упряжи носилках лежал кто-то еще. Кто-то раненый мало не смертельно, раз до сих пор не оправился, обернувшись несколько раз, и при том раненый скверно, серебром или железом, окунутым в чистый сок дикокровника. Но на раненого Уилл обратил внимания меньше, чем на тяжело спешившегося южанина. Тот прошел к началу ступеней, неловко поклонился, кажется, ему было больно двигать головой. И протянул юному тану сверток темно-синего сукна, испачканного еще более темными пятнами. Кровью. Уилл развернул ткань и едва не отшатнулся: в сердце ударило горячо и больно, больно до с трудом задавленного крика: Илим привез ему отцовский плащ и тяжелый золотой браслет, украшенный сапфировыми незабудками. Значить это могло только одно: князь Рэндолл тоже погиб, и у него, Уиллиама Сигниса, больше нет сюзерена. — Тан Уиллиам, — бархатный голос Илима сейчас звучал надтреснуто и хрипло. — Князь Гвион был серьезно ранен в битве у стен замка Интор. Но он дал слово князю Рэндоллу, что сообщит нечто важное его дочери, и я привез его сюда. Я надеюсь… — Вы — желанные гости в моем доме, — сипло выдохнул Уилл, пряча браслет у сердца и стискивая плащ так, что стало больно пальцам. Слуги и те дружинные, что успели уже немного оправиться от ран, переносили и вели своих более неудачливых товарищей в главный зал замка, куда спешно перетаскивали все сколь-нибудь пригодные для постели лавки, матрасы и одеяла. Князя Гвиона Уилл приказал поднять в свои собственные покои. Он собирался занять отцовские, все равно там располагался кабинет, где тан Файнрик работал с имущественными книгами и всеми прочими делами. Туда же после обеда и краткого отдыха, потраченного на омовение и перевязки, он пригласил Илима и сотника Герида, оставшегося старшим над дружиной после гибели тана. Из полутора сотен ушедших к Интору-на-Коне воинов вернулась едва ли половина. Потери были велики. — Рассказывайте, — жестом приказав обоим мужчинам сесть, потому что Илим был слишком бледен, а сотник страдал от раны на бедре, Уилл тоже устроился в непривычно-большом отцовском кресле. Дружина князя Рэндолла была по меркам здешних княжеств самой большой: четыреста отменно обученных и вооруженных воинов, из них двести — постоянно расквартированы в замке Интор, и еще двести поделены на отряды по два десятка, совершающие объезды границ. К тому же, под его началом находились два тана. Тан Видвуда мог привести полторы сотни бойцов, тан Медоувуда — еще сотню. — Их было не меньше чем две тысячи, сэр, — морщась от боли, говорил Герид, безотчетно хватаясь за пояс, словно ища рукоять меча. — Словно голодная саранча! Мы успели войти в замок, а вернувшиеся с дальней границы вместе с дружиной тана Лорайна отряды — уже нет. Открывать ворота и пытаться пробиться к ним было смерти подобно… А смотреть на то, как эти скоты Интор-на-Коне грабят и жгут, да деревни окрестные — так хоть вешайся вовсе. Мы уж думали — сидеть нам в осаде, пока припасы не кончатся или кто из соседей не зашевелится, как милорд Гвион со своими подошел. — Князь Гвион привел к Интору всю свою дружину — триста бойцов, — пояснил Илим. — Как от вас двинулись, так и послал гонца, у Волчьего Лога мы с ними соединились. — Если б на неделю раньше!.. — с нескрываемой горечью заметил Герид, а Илим и Уиллиам промолчали. Да, если бы князь Беар, вместо того, чтобы идти к Белой заводи, поспешил на выручку соседу, он успел бы аккурат на соединение с дружиной тана Лорайна, и тогда инторцы вышли бы им навстречу, зажимая орду северян в клещи. Почти тысяча отменных бойцов против полутора тысяч не особенно хорошо вооруженных разбойников — это гораздо лучше, чем вышло в итоге, когда перевес сил северян составлял два к одному. Но все же в итоге они были разбиты, хотя цена победы была страшна. Обе княжеские дружины понесли тяжелые потери, оба тана князя Рэндолла и он сам были убиты, Гвион — тяжело ранен. А из соседей, кроме последнего, никто даже не почесался прийти на помощь. Зато теперь зашевелятся, ведь такой лакомый кусок остался по сути ничейным: Медоувуд, долина Инт! Даже если на Интор-на-Коне права заявит оклемавшийся Гвион, Медоувуд все равно останется во владении рода Лорайн, у погибшего тана остался уже взрослый наследник, ровесник Гвиона. Пойдет под руку князя Седрика, наверное. Уилл мог бы подумать о том, чтобы стать вассалом князя Гвиона, но что-то в нем противилось этой мысли. Подумав хорошенько, он понял: не хотелось ему идти под руку разбойного князя. — Отдыхайте, — отпустил он обоих мужчин, но Илим задержался, подождал, пока сотник выйдет, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. — Сэр Уиллиам. Внутри, там, где Уилл спрятал весь страх, всю свою боль, неуверенность и скорбь по родителям, заныло, словно предчувствуя: то, что должен был сказать юноше Илим, станет еще одной раной в его душе. — Говори, — глухо сказал он, насильно расправляя норовящие согнуться плечи, чувствуя, как деревенеет спина. — Ваш отец умер у меня на руках. Он узнал вашу пряжку и попросил меня вернуться к вам и позаботиться… — Ты мне снишься. Почему? — резко прервал его Уилл, впервые за все время посмотрев прямо в глаза южанину. В резко расширившихся зрачках отражался он сам — и что-то обреченное, горячее и больное. Что-то, что ударило Уилла под ребра, словно посеребренный нож, лишая способности мыслить, дышать и существовать отдельно.
