Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Истинность.       Это было как приговор, не подлежащий обжалованию и сомнениям. Возможно, человек бы и усомнился, но не оборотень. Уилл тоже не усомнился, просто побледнел, сравнявшись цветом лица с полотном, перетягивающим раны Илима. Тот, договорив, опустил голову и не торопился ни уйти, ни сказать что-то еще.       А Уиллиам стоял, смотрел на него и думал. На удивление четко и связно, да вот только не о том, о чем следовало бы думать: о позоре и проклятиях, если вскроется истина, а она непременно вскроется, ведь истинных проще простого учуять, особенно когда они рядом. Не о том, что род Сигнис обречен на гибель, ведь ни одна лебедица не пожелает вступить с ним в брак, зная, что он не сможет, попросту не сможет ее полюбить. Нет, и эти мысли были, но проходили где-то там, в глубине, не касаясь самых четких и ярких. Мыслей о том, что он больше не один. И не будет одинок никогда, до конца жизни, какой бы она ни была. И даже после, когда душа его уйдет за Последний Порог, она не будет одинока, ведь Прародитель связал ее навсегда с другой душой, и потом, в перерождении, они обязательно встретятся, пусть и не сразу, но будут искать друг друга и найдут.       И когда заговорил — сказал вовсе не то, чего ждал от него Илим.       — Чтобы к моему поясу прикрепить ножны с мечом, мне нужно стать князем. И если ты станешь моим крылом…       Илим медленно опустился на одно колено, словно прямо сей же час готов был дать клятву.       — Я буду крылом за твоей спиной, Уиллиам из рода Сигнис. Сейчас и всегда.              Отлежавшись после дороги с ее тряской, так и норовившей перемешать все кишки в и без того раненом нутре, Гвион очнулся, наконец, не слишком четко разумея, где он. Проморгавшись, повел глазами по высоким побеленным потолкам. Не привычный уже дом, точно. В его замке потолки никто не белил. Потом всплыла мысль, что сам приказал везти себя в замок на Белой заводи. Должно быть, это он и есть. Подтверждая ее, в поле зрения замаячила короткая, плотно заплетенная белая коса, послышался плеск воды и запахло чем-то травяным. Обладатель косицы повернулся, и Гвион узнал мальчишку, с которым дрался.       — Лежите и не вздумайте шевелиться, князь. Вам несказанно повезло, что довезли так скоро и почти не растрясли. Яд уже почти вышел из тела с кровью и потом. Раны скоро затянутся.       Гвион с трудом разлепил спекшиеся губы, но попросить воды не успел — по ним прошлась мокрая тряпица, стирая мерзкий налет и заставляя жажду немного отступить.       — Пить вам нельзя пока, терпите.       — Дол…жен… рассказать…       — Успеется. Илим и Герид рассказали все, что мне требовалось знать в первую очередь. Помолчите и поберегите силы, князь.       Гвион присомкнул ресницы в знак согласия, и из-под них принялся наблюдать за мальчишкой, размышляя. Он вскоре выздоровеет, вернется домой. Но что ждет его дальше? Наверняка грядет передел границ: соседи покойного князя Рэндолла оттяпают себе по куску его земель. Если сам Гвион не подсуетится… Но у него мало, очень мало воинов. Дружина изрядно поредела после битвы при Инторе. Конечно, были еще остатки дружины Рэндолла, но не всяк виллан добровольно пойдет под руку разбойного князя, о дружинниках и говорить нечего. Гвион чуял, что и оба тана покойного князя под его руку не пойдут тоже. Значит, Интор придется пытаться отстоять своими силами. Или не пытаться даже — что ему в том замке, коль свой есть? Красный Яр, конечно, не Интор-на-Коне, даже близко нет. Раза в три меньше, да. Зато его и оборонять куда легче: замок не замок, форт, скорее, стоит на высоком гранитном холме, и стены толстые и высокие, и… И если б не Илим — не выстроил бы он Краснояр так скоро и таким мощным. Илим знает в замке все ходы и слабые места…       Гвион закрыл глаза и глухо застонал.       — Что такое? — на лоб легла прохладная шершавая ладонь.       — И…лим?       — Он жив. Позвать?       Гвион чуть заметно покачал головой. Жив. И вскоре уйдет служить этому белобрысому… Что делать? Нет, Гвион и в страшном сне не мог представить своего друга и наставника предающим, раскрывая секреты Краснояра чужаку. Но вот кому-то не чужому? Кому-то, кто станет ближе и выше Гвиона?       По губам снова прошлась вымоченная в целебном отваре тряпица. Потом с тела, горящего в черном огне еще не изгнанного до конца яда, откинули простыню, и он скосил глаза, пытаясь увидеть, насколько все плохо. Ничего толком не увидел, да и почувствовать не сумел, только то, что юный тан стирает что-то с подреберья и бока. Что-то, показавшееся Гвиону мерзко-бурым, а уж запашок шибанул в нос такой, что он едва не закашлялся.       — Ничего, это даже хорошо, что гной выходит. Хуже было бы, если б поверху затягиваться начало.       Гвион хрипло застонал, когда сильные руки мальчишки очень аккуратно приподняли его, точнее, даже не приподняли, а чуть перекатили, меняя изгвазданную гноем ветошь на чистую.       — По… позови…       — Хорошо. Лежи.       Гвион даже не нашел сил возмутиться тому, что с ним так непочтительно. Кому выкать-то? Куску мяса, что ли? Пусть его.       Его снова укрыли полотном, мальчишка еще раз смочил пересохшие губы Гвиона отваром и вышел, унося грязные тряпки и таз с водой. Несколько минут спустя князь различил знакомые шаги. Медленные, слегка неуверенные. Ах, да… Илим был ранен, он же сам видел. Бесшумно отворилась дверь, закрылась с легким пристуком.       — Звал меня, княже?       Гвион открыл глаза, встречая бестрепетный, спокойный взгляд Черногрива. Каким бы слабым и больным ни был — а уловил, учуял, глянул, хмурясь.       — Знает?       — Знает.       За ребрами словно что-то болезненно сжалось, затрепыхалось, опаляя и без того ноющее нутро, и оборвалось. Гвион прикусил губу, давя в себе гневный рык. И вскинул взгляд, опешив от тихого смеха.       — Медвежонок, до чего ж ты ревнив. Знал, что уйду, что твоим не буду — и все равно мысль лелеял.       Князь слабо пожал плечами, мол, сам таким воспитал.       — А еще думаешь, что знаю я много.       В щеки плеснуло жаром еще больше, Гвион отвернулся.       — В верности тебе я не клялся и не стану, но да сломятся ноги мои, да раскрошатся копыта, да станет сухой травой хребет мой, если передам я тайну Красного Яра тому, кто замыслит дурное тебе, княже. Кровь моя в том порукой, видит Всевышний.       Сухие губы Гвиона осторожно разомкнули твердые горячие пальцы, он ощутил, что касается клыками жесткой подушечки, собрал все силы и надавил, чувствуя, как входит в плоть острие клыка, почувствовал сладковато-соленый вкус крови. Толкнулся языком, зализывая ранки, собирая последние капельки крови. Сам он не то чтобы сильно верил во все эти клятвы… Но Илим — да. И потому с души словно весь гранитный холм Красного Яра рухнул, даруя спокойствие.       — А теперь — спи. Выздоравливай, княже.       Гвион согласно улыбнулся. Его чуткий слух различил чужие шаги и дыхание за дверью. Юный тан Сигнис слышал если и не все, то большую часть. Значит, не придется повторять. Ну а если он спросит у Илима… Черногрив сам расскажет, что и почему.              Отваляться влежку Гвиону пришлось добрую десятицу. Раны заживали словно нехотя, и только когда сумел, наконец, перекинуться, учуяв, что мерзкий яд, которым северяне смазывали свои клинки, перестал точить изнутри и вышел полностью, начал выздоравливать, как полагалось оборотню. Сперва расхаживался по комнате — крохотной, но за счет того, что в ней не было ничего, кроме кровати под тяжелым шерстяным пологом, просторной. Новые шрамы тянули, и Гвион норовил скукожиться, горбил плечи, тут же одергивал себя, с тихим утробным рыком выпрямлялся, сжимая кулаки. За два дня, что провел за таким занятием, видел только пару служанок в траурных покрывалах да юного тана. Уиллиам был страшно занят, Гвион замечал чернущие круги под его глазами, покрасневшие от недосыпа белки, и даже слегка сочувствовал: мальчишке приходилось нелегко. На третий день он решил, что тот уже наверняка «созрел» для серьезного разговора, сперва о судьбе девицы Вельи, а потом уж и своей. Тянуть с этим не следовало, как и с возвращением в Красный Яр.