Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Слова князя Рэндолла, вернее, его последний приказ дочери, подтвердил сотник Герид. До совершеннолетия Велья останется на попечении тана Белой Заводи, после — выйдет замуж за Гвиона Беара. Присутствовавший при разговоре Гвиона и Вельи Уиллиам только страдальчески поморщился, но промолчал. Наверняка князь Рэндолл отдавал свое распоряжение еще тогда, когда отец был жив. И если бы матушка тоже осталась жива, Уилл без малейших сомнений согласился бы с подобным его решением. Но что ему делать со строптивой девкой сейчас? В замке нет хозяйки, которая обучила бы будущую княгиню всем премудростям ведения хозяйства, сдержала бы, а то и смягчила нрав невесты князя. Ему со своими сестрами бы справиться, хоть они и малолетки, но кто станет их воспитывать? Выходом могла бы стать женитьба на взрослой, уже опытной женщине, может быть, вдове или засидевшейся в девицах. Да, он еще несовершеннолетний по меркам разумных, но обстоятельства диктуют правила. Никто не осудит его решение, если оно будет таково. Но где искать ту, что согласится? Здесь уже не стояло даже вопроса о любви. Только голая необходимость.       Уиллиам, сгорбившись в кресле, опустил горячий от раздумий и усталости лоб на сплетенные пальцы. О какой любви он вообще думает сейчас? Да еще после откровений Илима? Хотя в последние дни ему не то что его истинный не грезился, ему вообще ничего не снилось — в постель падал и как в черный омут проваливался. Дел было столько, что до кровати он добирался в лучшем случае далеко за полночь, а вставать приходилось с рассветом. Одна радость — рассветало пока еще не слишком рано.       Вот и сейчас сидел над домовыми книгами, пытаясь выискать в закромах хоть сколько-нибудь свободных денег, чтобы раздать всем женщинам, кто потерял мужей. Ничем они им не помогут особо, но знаком того, что юный тан о своих людях печется, станут. Или не деньгами, а чем-то натуральным выдать? Зерном, полотном? Есть еще шерсть и продукты, в этом году и яблоки уродили, и грибы, и рыбы засолили вдоволь. Раз уж до Видвуда северяне не докатились, то и осады не будет. А закрома замка полны еще, зима выдалась тоже не особенно тяжелой…       Но все же больше Уиллиама занимал вопрос воспитания сестер и пригляда за княжной. Без женской руки не обойтись, без опыта хорошей хозяйки, возможно, даже матери — тоже. Он все больше склонялся к тому, что придется брать в жены вдову с детьми. Своими он их, конечно, не признает, но содержание выделит. Наследником Белой заводи должен будет стать его собственный ребенок. Уилл понимал, что такое решение в будущем может принести ему немало проблем. Но иного выхода просто не видел.       В дверь постучали. Уиллиам даже не поднял головы, узнав по манере Илима. Честно признать, он и его сейчас видеть не хотел, настолько устал. Но показалось, что просто так его будущий рыцарь бы не пришел, да еще и ночью, когда в замке уже почти все спят. Что за срочное дело?       — Войди.       Южанин прошел в кабинет. Уиллиам уловил принесенный им запах теплого хлеба и каши с окороком, живот тут же разворчался, напоминая, что к ужину его хозяин так и не вышел, а обед был слишком давно. Однако Уилл не ожидал, что по столешнице мягко стукнет доска, на которой будет стоять миска с этой самой кашей, хлебом и парой моченых яблок.       — Мне подумалось… — Илим замолчал, с едва-едва заметной усмешкой наблюдая, как юный тан впивается зубами в кусок посыпанного крупной солью хлеба.       Только когда миска опустела, Уилл догадался поблагодарить благодетеля. Тот не стал торчать над его душой, отошел к камину и там устроился на шкуре, хитро сложив ноги, как истинный кочевник.       — Не стоит, — отмахнулся он от слов благодарности, перемежаемых с трудом задавленными зевками. — Вы устали, сэр Уиллиам.       — Устал, — покорно согласился Уилл. От сытной пищи он осоловел и понял, что уснет сейчас прямо на счетных книгах, потому что добраться до кровати уже не хватает сил, да и желания двигаться с места нет.       — Вам нужен помощник.       — Мне нужна жена, Илим. Опытная, взрослая и хозяйственная.       Южанин молчал, и Уиллиам потихонечку начал уплывать в дрему, снова опустив голову на сложенные на столе руки. И слова Илима заставили его вынырнуть из полусна, переспросить:       — Что?       — Вы правы, сэр Уиллиам. Я знаю ту, что могла бы вам приглянуться.       Сказать, что Уилл растерялся, было нельзя — нет, не растерялся, скорее, не ожидал, что его истинный так спокойно воспримет это. Да еще и решит помочь. Хотя Уиллиам и подумал мимоходом, что от Черногрива можно было бы ждать пакости: мало кому понравилось бы, если бы пришлось искать супругу тому, кто самим Прародителем предназначен тебе и только тебе. И после, почти рассердившись на себя, прогнал даже отголосок этой мысли — Илим принес ему клятву, и пусть она пока что не засвидетельствована по всем правилам, вредить ему Черногрив не стал бы. Уиллиам не мог точно сказать, почему он в этом так уверен, он просто чувствовал это, где-то в самой глубине души: Илим не из тех, кто расточает мед из уст, а за спиной держит отравленный нож.       — Я слушаю тебя, — он выпрямился, перебарывая усталость, и наткнулся на мягкую усмешку южанина.       — Завтра, сэр Уиллиам. Выслушаете и будете решать завтра, на свежую голову. А сейчас вам нужно отдохнуть.       Уилл сжал губы, но вынужден был признать правоту Илима. Голову туманило, а рот так и норовил раскрыться в очередном зевке.       — Хорошо, завтра. Бог мой, еще бы отыскать время…       — Вы слишком ответственно относитесь к тому, что стали таном, сэр Уиллиам.       Уилл почти раздраженно махнул рукой:       — Наедине — на ты и по имени, прошу.       Илим неторопливо кивнул, принимая подобное разрешение и степень близости. Это, несмотря ни на что, было честью.       — У тебя есть Герид и Сандра, поручи им то, с чем они могут справиться без труда. Ты взваливаешь на себя все, но так не должно быть.       Уилл задумался, подпирая голову рукой: сидеть уже было просто невмоготу. И сам не заметил, как уснул посреди обдумывания слов Илима, не почувствовал, как его подняли на руки и отнесли в постель, как раздевали и укутывали в теплое меховое одеяло. Просто в эту ночь ему удалось выспаться.       

***

      Утром засобирался в дорогу князь Беар. Он был еще не совсем здоров, но Уилл понимал, что задерживаться ему не с руки: в любой момент «добрые» соседи могли решить, что изрядно потрепанный в битве за Интор, разбойный князь стал легкой добычей, и можно поживиться не только куском земель покойного Рэндолла, но и от его владений отхватить. Да и решить дело с потерявшей вождя дружиной, оставшейся в Инторе, тоже было необходимо как можно скорее. Уиллиам старался не забивать голову еще и этим. Пока что дела сильных мира сего его касались мало, как ему думалось. Сперва стоило заняться своими. Посмотреть, что там за женщину прочил ему в супруги Илим, полностью принять бразды правления Видвудом.       Позже, вспоминая свои мысли в это время, Уиллиам был готов смеяться: что в его жизни шло спокойно и правильно после смерти родителей? Разве что луны на небесах следовали своему от веку проторенному пути, и то он не был в этом уверен, потому что смотреть на небо было некогда.       Две недели после отъезда князя Беара прошли в повседневных хлопотах, а после Уилл был ошарашен появлением в Белой заводи целого отряда под предводительством трех десятников. И над этим отрядом развевалось под резким весенним ветром знамя с гербом практически пресекшегося рода Инт. Велья наследовать князю Рэндоллу не могла, а до ее свадьбы с Гвионом Беаром тот, даже захватив и удержав под своей властью долину Инт и замок Интор, все равно не мог бы считаться правопреемником князя Рэндолла, несмотря на заключенный договор о браке. По сути, и договора-то наверняка не было, просто умирающий на поле битвы князь согласился на это, видя, что Гвиону Беару можно доверить счастье дочери, что он, несмотря на репутацию «разбойного», все же человек чести и свое слово сдержит.       Уиллиам вышел на высокую лестницу, глядя, как спешиваются во дворе закованные в броню люди и оборотни. Подождал, пока трое, отмеченные значками десятников, подойдут к подножию, и спустился на середину лестницы.       — Назовите себя и цель приезда.       Ему было страшно. Несмотря на то, что со стен в чужаков целились все вернувшиеся бойцы, их было всего-то два десятка. Остальных, кто оправился от ран, Уилл отпустил по домам. Он не подумал о том, что следует продолжать выставлять посты на северных дорогах в Видвуд, иначе о приближении этого отряда ему сообщили бы не за два часа до того, как дружинные въехали в замок, а за двое суток. Но с другой стороны, это были люди князя Рэндолла. А он, как ни крути — был таном на княжеских землях.       Уиллиам выслушал их имена и цель приезда в Белую заводь, и только гордость позволила ему удержаться от изумленного шипения. Дружина князя разделилась. Большая часть выбрала новым вожаком князя Беара, это было ожидаемо, хотя Уилл и слышал от выздоравливающего Гвиона рассуждения о том, что за ним воины Рэндолла пойдут вряд ли, мол, князь-то он разбойный, от молвы никуда не деться, плащом на плечах лежит. Но из двух с половиной сотен дружинников, выживших после битвы, почти четыре полусотни присягнули на верность именно Гвиону Беару. И остались в замке Интор, который решено было не отдавать ни князю Седрику, давно облизывающемуся на Интор-на-Коне, ни князю Родерику, если вдруг тот очнется от спячки и решит, что долина Инт не так уж и далеко от его границ. А вот остальные — «шесть десятков нас, сэр Уиллиам!» — отправились в Видвуд. Потому что здесь была княжна Велья, а вместо взрослого тана — шестнадцатилетний недоросль, и мало ли что взбредет в головы соседям. Потому что многие из этих воинов знали и уважали его отца. Потому что не пожелали пойти под руку Гвиона Беара. Потому что тан Лорайн их тоже чем-то не устроил. Да мало ли причин?       Уиллиам смотрел на них, молчал, чувствуя за спиной присутствие Илима, слыша, как тихо позвякивают, трутся друг о друга звенья его кольчуги: южанин успел облачиться в броню и стоял чуть слева, готовый прикрыть его щитом и своим телом.       — Я вижу три десятки, Иона, — обратился Уилл к полусотнику, рассмотрев, наконец, отличия в значках на броне.       — Остальные у Яблонь, сэр Уиллиам, — кивнул тот.       — Отправьте за ними гонца. Я приму вашу присягу и решу, что делать.       Уилл предчувствовал, что спать в ближайшую десятицу ему не придется.              

***

             Когда-то давно юный и оттого глупый жеребенок встретил в бескрайней степи старика, неспешно бредущего среди целого моря седого ковыля. Нюх сказал ему, что это оборотень и хищник, но жеребенок был силен и смел, а старик с трудом переставлял ноги и тяжело опирался на посох. Илим, еще не носивший гордого прозвания Черногрив, посмотрел на старика и увидел, что у того нет ни котомки, ни фляжки, ни сил, чтобы добраться до ближайшего родника. Законы степи суровы и запрещают даже врага оставлять без воды под злым солнцем. И Илим преклонил перед стариком колени, довез его до шатров своего племени, где тот смог бы отдохнуть и напиться, получить миску каши и обглодать пару бараньих ребер у костра.       Старый лис, изведав гостеприимства кочевого племени, утром ушел, но Илим навсегда запомнил то, что старик сказал ему у полуночного костра.       «Два сердца, две души по воле Бога       Соединит судьба в тяжелый час       Спасут друг друга оба, и не раз,       И нелегка им выпадет дорога,       И испытаний предстоит обоим много,       Но неразрывна будет эта связь».       Лишь годы спустя Илим понял, что встретил одного из пророков, тех людей или двуликих, кто был отмечен особым расположением Прародителя и способен проникать взглядом души сквозь завесу времени, видя грядущее. Лишь сейчас, вернее, в тот снежно-ледяной день, когда впервые увидел юного Уиллиама Сигниса, Илим, наконец, понял, что пророчество старого лиса было не о ком-то еще, а о нем. О них. Словно прозрел и сумел рассмотреть мгновенно опутавшие сердце тонкие серебряные нити связи истинных.       Сражаясь с северными захватчиками, Илим не боялся смерти. Он знал: вернется и останется рядом со своим гордым лебедем. Кем угодно, как угодно, но станет ему верной тенью, щитом, оберегающим от бед, клинком, разящим его врагов. Любовником, что с нежностью коснется его губ… Если только это будет позволено тем, в чьих черных глазах отразилась истомившаяся ожиданием душа Илима.