Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      За навалившимися проблемами с размещением и обеспечением шести десятков взрослых прожорливых мужиков, их лошадей и прочего скарба, Уиллиам не то чтобы забыл о другой острой проблеме, но она немного отошла из его поля зрения, тем более что ни сестры, ни княжна Велья перед глазами особенно не мелькали. Уилл самым строгим образом постарался донести до домочадцев мысль о том, что его приказы к исполнению обязательны, а игнорирование воли тана приведет к серьезному, по-настоящему серьезному наказанию. Всех, даже особ княжеской крови. Сандра, при матушке исполнявшая обязанности ее помощницы, получила на пояс тяжелую связку ключей, право вместо простой косынки надеть крахмальный чепец ключницы и строжайшее приказание ни в чем не потакать капризам девчонок. За время, которое понадобится Уиллиаму, чтобы найти супругу, все трое должны были уяснить себе, что детские игры кончились, и учиться придется от зари до зари. А если расстроить брата и хозяина Белой заводи непослушанием — отделаться просто парой дней под замком с горой неподрубленных простыней не удастся.       Уилл понимал, что нарушает самые глубинные заповеди лебединого рода, что ведет себя так, как подобает, скорее, хищнику, но… С того страшного дня, когда они остались сиротами, он понял, что лучше он отрастит клыки и когти, чем попросту бессмысленно прикроет грудью свое гнездо и сдохнет, даже не потрепав врага. К тому же, он не раз видел настоящих лебедей, не оборотней — птиц. И знал, что эта грациозная в воде и смешно-неуклюжая на суше птица является достаточно серьезным противником для тех, кто покушается на птенцов или яйца. У лебедя, может, и не острый клюв, но ударом крыла он способен серьезно ранить или даже убить хищника размером с себя и даже покрупнее. Свое гнездо и потомство, слабых членов своей стаи лебедь будет оберегать всеми силами. Если для этого придется быть жестким, Уиллиам был готов измениться. Уже изменился.       Впрочем, понимал он и то, что менялся так не он один. Сигнисы не достигли бы того, чего достигли, не умей они проявлять жесткость и силу. И не они одни: были еще Изольды, и Альбин Изольд стал таном князя Родерика тоже не за красивые глаза. Иногда, если хватало сил, Уиллиам думал, не из этого ли рода Илим прочил ему жену. Но времени обсудить этот вопрос со своим крылом у него пока что катастрофически не хватало.       

***

      Апрель пролетел так быстро, что Уиллиам его и не заметил. Близилось время весеннего объезда земель, а это значило, что как минимум до начала лета он не появится в замке. И Уилл торопился наладить размеренную жизнь, которая ничем не нарушится за время его отсутствия, как это бывало при его отце. Вернее сказать, он просто требовал от людей заниматься своими повседневными делами и заботами, поправляя привычную колею, потревоженную набегом северян. К концу месяца только строгие траурные одежды, которые носил он сам, сестры и княжна, напоминали о потерях. Да еще то, что люди привыкли обращаться за приказами к «сэру Уиллиаму», а не к «сэру Файнрику», да вместо госпожи Фелиции всеми хозяйственными делами Белой заводи теперь заправляла Сандра.       Дружинники князя Рэндолла, вернее, уже дружинники тана Сигниса принесли Уиллу присягу и, разбившись на привычные десятки, патрулировали границы Видвуда. В замке оставался пополненный ими гарнизон — тридцать опытных воинов, без ропота перешедших под руку сотника Герида, который гонял до десятого пота и ветеранов, и новобранцев. Вместе с Уиллиамом объезжать Видвуд должна была десятка под командованием Ионы, юный тан хотел удостовериться, что его новая дружина хорошо запомнит запутанные лесные дороги и расположение деревень. А еще двенадцатым в этом маленьком отряде должен был стать Илим, хотя ни он сам, ни Уилл не поднимали этот вопрос в каждодневном общении. Просто для Уилла это было само собой разумеющимся, а что думал южанин, он попросту забыл спросить.       Впрочем, если бы и спросил, получил бы полное подтверждение своим мыслям. Илим не собирался отпускать своего истинного куда-то, даже если это — его родные леса, изъезженные им с отцом вдоль и поперек в таких же объездах во время обучения. Да и просто ему хотелось быть рядом, смотреть, пусть даже украдкой, на юношу, иметь право, как его будущий рыцарь, на привалах сидеть плечом к плечу у костра, ночью согревать лебедя своим теплом. С каждым днем, проведенным так близко, узы истинной связи становились прочнее. Илима, да и самого Уиллиама, пусть он этого пока не понимал, от преступания последней черты спасали только постоянная усталость юного тана да привычка степняка держать себя в узде. Что будет, когда жизнь потечет ровным привычным потоком, а Уилл перестанет так уставать, чтобы падать и засыпать мгновенно, и его тело вспомнит о том, что в шестнадцать лет юношам полагается познавать все плотские радости, Илим думать не хотел. И тем более не хотел думать о том, что станет делать, когда у Уиллиама появится законная супруга. Умом понимал, что сдержится, сожмет свою душу в кулак и ничем не выкажет ревности. Но мысли все равно гнал: не ко времени.       

***

      Весенний объезд ленных земель — это всегда хлопоты. Уиллиам прекрасно помнил об этом, он видел, как тянулись к отцу разумные, живущие под лилейным стягом, несли свои проблемы, просьбы о справедливом суде, о защите или помощи, помнил и ту мудрость, которой славился тан Файнрик. И ничуть не обольщался: в нем самом пока еще ни мудрости, ни даже житейской смекалки нет, нет опыта, все это приходит лишь с возрастом. Но у него были те, кто мог помочь хотя бы советом. А в несомненной мудрости Илима он перестал сомневаться после нескольких разговоров с князем Беаром. Причем, видно было, насколько же Гвиону не хочется терять того, кто много лет был рядом, учителем, другом, наставником. Но, кажется, князь первым из всех понял, что Илима с Уиллом связал не просто призрачный пока еще долг-обязательство обещанного рыцарства, но и нечто большее. Неизмеримо большее. Знал ли он о связи Истинных? Уилл не стал бы утверждать, что знал, но и обратное было бы слишком хорошо. Уиллиам же не ждал от жизни уже никаких подарков, и на незнание князя рассчитывать не стал бы. Он, честно признать, вовсе не понимал, чего ждать от разбойного князя. Слишком многие чувства смешались в Гвионе Беаре, отражаясь в его глазах, когда тот уезжал.       От мыслей пухла голова, и Уиллу казалось, что она готова разлететься на кусочки, как переспелая тыква, неловко оброненная на камни. Единственным спасением были минуты, когда десятка Ионы устраивала привал, если случалось заночевать под кронами леса, и Уилл, избавленный дружинными от обязанностей по обустройству лагеря, ложился на разостланную на нежной весенней траве попону, клал голову на колени Илиму — а тот распускал тугое плетение косы и осторожно касался кончиками пальцев, смоченными в лавандово-мятном масле, висков Уилла. От этого — лечения ли? ласки ли? — глаза закрывались сами собой, и потихоньку отпускала головная боль, юный тан проваливался в глубокую дрему, и будили его уже только тогда, когда был готов ужин, да и то, большей частью Уилл не просыпался до конца, в полусне глотал свою порцию и засыпал снова. Чтобы встать на рассвете и продолжить объезд.       Сам Уиллиам не замечал, но Илим видел и недоверчивые взгляды дружинных, и желание подправить ему морду, когда юный тан так безоговорочно вверял ему себя, засыпая на коленях. И подозрения, которые только крепли с каждым днем. Илим ничего не мог с этим сделать сверх того, что уже сделал: улучив время, когда Уиллиам был свободен и не падал от усталости, поговорил с мальчишкой откровенно. Вышло… не знал он, как так вышло, что в конце этого разговора его попросту заткнули, дернув за волосы и вынуждая наклониться, а после, когда обожгло губы неумелым, торопливым, детским совсем поцелуем — ответил, только и найдя в себе силы вцепиться руками в пояс, а не притянуть ближе, не развернуться, не вжать в ствол дерева, к которому прижимался теперь сам, отчаянно желая врасти в него, чтобы удержаться на самом краю.       — Ты мой, Илим. Ты — мое крыло. Пусть привыкают.       Вот и Черногриву пришлось привыкать, как и дружинным, что крепнет их связь с каждым днем, да что там днем — с каждым часом, и все четче он чувствует, когда его лебедю худо, когда он раздражен — или наоборот обрадован, когда от жуткого волнения его подташнивает, когда он внутренне кипит, внешне спокойно, холодно даже вынося решение. И думать, а будет ли ему так уж легко пережить время, когда в жизни Уиллиама появится женщина, да не абы какая — жена? И более того, будет ли ему легко выполнить уговор и познакомить их, раз уж сам пообещал это? Своими руками аркан сплел и на шее себе затянул, глупый, глупый конь.       

***

      Все заканчивается, и весенний объезд Видвуда подошел к концу тоже, когда маленький отряд юного тана вступил на дорогу к Белой заводи, выехав из ворот последнего крупного села. Потратив на это нужное, но такое хлопотное дело без малого три недели, Уиллиам всей душой стремился домой, подозревая, что без него в замке воцарился тарарам, потому что там сестры и Велья. Он уже не особенно рассчитывал на то, что траур по отцу удержит малолетнюю княжну от проявлений ее мерзопакостного характера. И во весь рост снова встала проблема выбора супруги. От падения в пучину отчаяния Уилла оберегало лишь обещание Илима.       — Расскажи о той, что прочишь мне в жены, — покачиваясь в седле, колено к колену с южанином, попросил он. — И откуда тебе о ней известно вообще?       Илим только усмехнулся мысленно: что это он такое уловил в голосе мальчишки? Ревность?       — Иоланта Изольд. Ты должен был слышать об этом роде, мой тан.       Не то чтобы они были наедине, но разговор велся тихо, и от десятки дружинников они немного отстали, так что поправлять забывшегося Илима Уилл не стал, хотя и глянул предупреждающе.       — Слышал, что Альбин Изольд стал вассалом князя Родерика и первым не хищным таном в его землях. Это многое говорит о нем, — кивнул Уилл. — Но большего отец не рассказывал.       — Не будь старый Изольд по рождению лебедем, его можно было бы принять за волка, — хмыкнул Илим. — Хватка у него такая, что я вовсе не удивился его гербу с откушенной рукой.       Он покосился на Уиллиама и с трудом сдержался, чтобы не вздохнуть от распирающих грудь противоречивых желаний. Хранить на лице бесстрастную маску, чтоб под ней, как под забралом, прятать свои истинные чувства, становилось все труднее. Уиллиам был сейчас таким одновременно усталым и исполненным заслуженной гордости за хорошо выполненную работу, осунувшимся, но черные глаза горели любопытством и восторгом, а еще в них пряталось здоровое опасение, что у такого тана и внучка должна быть… под стать. Вот последнее-то он и решился озвучить:       — Илим, если эта Иоланта пошла в отца, то через месяц после женитьбы я вздернусь на первом же суку. Она мне и княжну испортит, и сестер.       — Не в отца, в деда, — поправил Илим. — И нет, — он поспешил развеять опасения юноши, — Иоланта нравом в мать, сколь я понял. От деда в ней лишь житейская хватка, по крайней мере, когда был жив ее муж, он хвалился именно этим. Говорил, что лучшей хозяйки не сыскать, что домом она управляет столь же твердой рукой, как ее дед — своим леном.       — А что сталось с ее мужем?       — Убит в приграничной стычке с северянами, три года тому. И, насколько я знаю, Иоланта отказалась принять помощь в управлении его наделом, так что сейчас ей приходится туго: Альбин не потерпел такого самоуправства от младшей внучки. Думаю, это подтолкнет ее принять верное решение, когда ты предложишь ей стать твоей женой.       Уиллиам невесело хмыкнул и на вопросительный взгляд Илима пояснил:       — Это будет кошмар, Черногрив. Женщина, взрослая и самодостаточная, привыкшая за три года быть самой себе хозяйкой, должна будет подчиняться недорослю шестнадцати весен от роду.       Илим отпустил поводья и сжал его плечо.       — Все будет зависеть от твоей мудрости, мой тан. А ты справишься, я уверен.       — С твоей помощью, мое крыло?       Илим сглотнул вставший в горле ком и кивнул.