Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Вопреки опасениям Уиллиама, в Белой заводи было относительно тихо. Жители замка поприветствовали вернувшегося с объезда тана, ключница Сандра прикрикнула на челядь, велев быстро собирать обед для усталых, с дороги, дружинных, да на девок, чтоб несли в господскую купальню нагретую воду: о том, что тан возвращается, наверняка доложили дозорные, и почти все было готово.       — Чистые сорочки сама принесу, сэр Уиллиам, — пообещала женщина, и Уилл поблагодарил ее усталой улыбкой.       — И квасу, Сандра. В горле пересохло.       Хотелось после мытья и обеда лечь — и чтоб никто не тревожил сутки. Нет, — Уилл искоса глянул на тенью следующего за ним Илима, — чтоб их никто не тревожил. Черногриву тоже требовался отдых, а ведь не дадут, хотя бы и дети с бедного южанина не слезут, пока не расскажет, как прошла поездка. Потому и в купальни потянул за собой, не позволив отправиться на задний двор, как прочим дружинным. Или не только поэтому? Уиллиам уже и сам себя не понимал, такая мешавень в голове творилась. На усталость наслаивались другие чувства и желания, словно его растревоженная душа, как распоследняя щеголиха, натягивала на себя расшитые рубахи.       В маленькой купальне, пристроенной к хозяйскому дому рядом с кухнями, чтоб недалеко было таскать воду, было жарко и влажно от парящих бадей с горячей водой, пахло распаренной хвоей и отваром мыльнянки, календулы и мяты, щедро добавленным в воду. Уилл с наслаждением скинул прямо на пол пропотевшую, пропыленную одежду, распустил косу и шагнул к бадье, искоса посматривая на Илима.       — Вода остывает быстро, Черногрив. Раздевайся. Позвать кого, чтоб промыли тебе волосы, как следует?       — Нет, мой тан, — хрипловато отозвался тот, встряхнул челкой, словно конь, отмахивающийся от кусачего овода.       Уилл нарочно устроился в бадье лицом к нему, хотя и сам себе не желал признаваться в том, что хочется, наконец, увидеть своего истинного целиком, без одежды, что прикрывала Илима, как броня, все это время. Увидеть, как обнажается стройное, поджарое, сухощавое тело, жилистое, словно ременной кнут, в тонких рубчиках старых шрамов на смуглой коже, в густой вороной поросли, покрывающей широкую грудь и длинные ноги до самого паха, и… И остальное тоже. Перехватило дыхание, в щеки тараном ударила кровь, стоило взгляду прикипеть к тяжело качнувшемуся, длинному и толстому члену. Тот, словно почуяв этот взгляд, дрогнул и зримо увеличился, наливаясь кровью. Уилл сглотнул, облизав ставшие совсем сухими губы, почти насильно отвел глаза, поднимая их выше, пока не столкнулся взглядами с Илимом. Если б он точно не знал истинную форму Черногрива, сейчас бы решил, что тот — волк или лесной кот, такие дикие, жадные, хищные огни светились в лиловой глубине его глаз, в разошедшихся во всю радужку зрачках. Уиллиам почти ждал, что Илим шагнет к нему, но нет, пересилил себя, ступил к свободной бадье, стремительно опустился в воду, скрывая от взгляда себя и доказательство своего желания. И вовремя: в купальню, коротко стукнув дверным кольцом, вошла Сандра, придвинула меж бадьями лавку, поставила на нее принесенный поднос с запотевшим кувшином и кубком — почему-то одним. На другую, у стены, сложила стопкой полотно для утирания и чистую одежду.       — Сэр Уиллиам, прислать девок?       — Не надо, сами справимся. Пусть дружинные обедают, не ждут меня.       Женщина поклонилась и вышла. Илиму было видно, как слегка поджались ее губы, да и брошенный на него взгляд был далек от теплого. И что делать? Что ему делать со всем этим?       Уиллиам налил себе запашистого ржаного квасу, шумно выпил, но жажду не утолил, все равно сохло в глотке, обносило голову. И ни в чем ином было дело, только в близости истинного, в его неспадающем возбуждении, которое Уиллиам сейчас, казалось, чувствовал, будто умудрился влезть под кожу Илиму, соединить с ним в единый кровоток жилы — и на двоих бухало сросшееся сердце, билась-билась на виске жилка, горели щеки и искрами, как с точильного камня, сыпалось вниз, от головы к паху, острое желание.       — Илим…       — Не… сейчас… мой тан, — сипло выдавил Черногрив, пальцы до скрипа впились в бортик бадьи. — Прошу…       — Не сейчас, — согласно прикрыл глаза Уилл, задержал дыхание и нырнул с головой.       Не сейчас, белым днем, чтоб всему замку стало известно. Собрать все силы — и перетерпеть, не коснувшись ни себя, ни того, кого так хочется коснуться. И если их хватит, этих сил, то и не этой ночью, потому что надо отдохнуть, позволить сну в нормальной постели смыть многодневную усталость. И не загадывать, когда, не думать, какие они — и эта смуглая кожа, и это вороное руно, и это жилистое тело.              Однажды, еще подростком, Илим попал в ловушку степного пала. Огненное море вздымалось выше его роста, сужало круг, от жара потрескивали грива и хвост, а дым и запах паленого конского волоса выедали глаза и душили. Он прыгнул прямо в огонь, прыгнул, не надеясь на спасение, больше молясь о том, чтобы смерть была быстрой. Тогда он спасся — огненное кольцо там, где он прорвал его, оказалось достаточно тонким, чтобы отделаться только ожогами да изрядно подпаленным хвостом.       Сейчас огонь был вокруг, но спасения не было, мечись — не мечись, только море огня, обманчиво-ласкового. Илим знал, что прыгнет и сгорит, вот теперь — сгорит дотла и превратится во что-то иное, слившись душой с этим пламенем. Он был готов прыгнуть — и не готов одновременно. Взмолился об отсрочке, хоть ненадолго, и пламя отступило, позволив ему рвано выдохнуть. Отступило — но не угасло. Глядя в черные глаза своего избранника, Илим внезапно понял, что не его, Черногрива, воля сдержала это пламя.       Не ее ли он искал все эти годы? Не такую ли руку, чтоб испытать — и покориться, подогнуть колени, подставляя холку под метку?       Вытирая полотном белые, отяжелевшие от воды, волосы, Уиллиам посмотрел ему в глаза и сказал:       — Придешь, когда захочешь сам, мое крыло.       Илим знал, что так и будет.       

***

      Обед прошел в молчании, все обитатели замка прекрасно помнили, насколько уставшим иногда возвращался с объездов тан Файнрик, и представляли себе, каким тяжким трудом мог обернуться весенний объезд для совсем еще юного оборотня. Так что давали ему отдохнуть хоть немного, прежде чем нести собственные проблемы. А они были, не могло не быть. И потому, когда Уиллиам отправился в кабинет, приказав явиться Сандре и остальным, под чьей ответственностью оставлял замок на время своего отсутствия, никто другой не посмел потревожить тана пустяками.       Не пришел в кабинет и Илим, вместо этого отправившись на берег реки, где уже давно разведал укромную полянку в зарослях ивняка. Там можно было принять истинный облик, отдохнуть от человеческого, покататься по траве и размять ноги. Пожрать сочной зелени, опять же. Здесь, на берегах лесных рек, она была совсем иной, и он в который раз подумал, что уже давно забыл вкус степных трав, прожаренных безжалостным солнцем и припорошенных ковыльно-полынной горечью. Забыл вкус родниковой воды, особенно сладкой после долгой скачки наперегонки с ветром. Забыл, каково было валяться в красноватой и бурой глинистой пыли в Промоине, где собирались степные табуны, чтобы обменяться товарами, невестами, потешиться поединками молодых жеребцов, послушать сказания стариков у огромного костра Семи Хвостов. И пусть здешние туманы и лесная сырость еще не вытравили из его шкуры целовавшее ее солнце, и он надеялся, что не вытравят его никогда, Илим Черногрив знал: больше никогда он не вернется в родную степь. Нить его жизни, изрядно поплутав и попетляв, связалась крепким, лишь разрубить который и возможно, но не развязать, узлом с нитью чужой жизни. И отныне бежать ей в узорочье чужой земли, пока не истончится и не закончится вместе с той, другой. Белой. Огненной. Лилейной.       

***

      Уиллиам, еще в купальне думавший о том, что вряд ли сумеет этой ночью уснуть, добрался до постели только за полночь, повалился на чистую, пахнущую травами простыню, зарылся лицом в подушку, и…       Утро было уже далеко не ранним, судя по тем звукам, что доносились через приотворенное ради прохлады окно. Чья-то добрая душа прикрыла его изнутри ставнем, и солнечный свет Уилла не разбудил так, как он привык — на рассвете. Впрочем, несмотря на позднее время, выбираться из постели не хотелось. Совсем. Вчера он не закончил с имущественными и переписными книгами, да и до сестер не дошел, а это было нехорошо, они ведь ждали, соскучились и волновались. Он видел их и княжну Велью на обеде и за ужином, однако сестры, обняв его после трапезы, тут же удалились в женские покои. Как сказала Сандра, все трое были наказаны за недавнюю попытку побега «встречать тана с объезда». Конечно, зачинщицей была княжна. Уилл грустно улыбнулся: а ведь год назад он сам вместе с сестрами сбежал из замка навстречу отцу, и никого не пришлось наказывать, ведь эти две егозы были под его присмотром и ответственностью. А сейчас… Их беззаботное детство закончилось. Понимают ли они это, или пока еще нет? Все закончилось со смертью родителей. И ладно он, в конце концов, ему уже шестнадцать. Но Ирма и Анна… Они еще совсем дети.       Лежать расхотелось, и он все же поднялся, поплескал в лицо водой над умывальным тазом, пригладил волосы, не заплетая косы — в пути от нее устал довольно. Оделся и вышел, почти тотчас встречая в коридоре ключницу с подносом, накрытым расшитым полотенцем.       — Тан Уиллиам! А я вам завтрак несу.       — Скорей уж обед, — усмехнулся Уилл, забирая поднос из ее рук. — Скажи Ирме и Анне, что я приду к ним через час.       Сандра поклонилась, тотчас отправляясь исполнить указание, Уилл же решил не тратить время и перекусить прямо в кабинете, за работой. Он как раз пытался удержать поднос одной рукой, чтобы открыть дверь, когда опасно балансирующую ношу перехватили смуглые руки.       — Спасибо, Илим.       — Отдохнул, мой тан? — Черногрив смотрел внимательно, словно выискивал в его лице признаки бессонной ночи.       — А ты, вижу, нет?       — Не спалось, — Илим отвел глаза, явственно свидетельствовавшие о том, что спал он мало и плохо, если вовсе ложился.       — Я вижу. Значит, ляжешь сейчас. Не смей спорить.       Затаившееся со вчерашнего дня желание снова горячило кровь, а Уиллиаму сейчас нужна была холодная голова для того, чтобы не ошибиться в документах и после спокойно разговаривать с сестрами. Именно затем и отсылал он Илима, требуя повиновения приказу.       — Да, мой тан, — выдохнул тот, склоняя голову, вышел, унося с собой аромат луговой травы и конского пота.       Ничего, будет вечер, ночь… Уиллиам прикусил губу, болью заставляя себя отрезветь, и сел за работу.