Глава десятая
6 октября 2019 г., 22:19
Нельзя, нельзя, невозможно было Илиму подойти, встать на колени перед всеми, снять с себя широкий, из огненно-алого шелка с кистями, праздничный пояс, повязать его на бедра юному тану, скрывая от чужих взглядов его наготу. Нельзя, а так хотелось! Так рвало душу это выставленное напоказ одиночество: некому, мол, согреть и прикрыть тебя, Уиллиам Сигнис, пока не женишься. Илим замер статуей, и лишь глазами проводил размеренно шагающего по полю тана, взглядом жарким обласкал каждую пядь тела, которому обязался стать броней, а вот именно сейчас, когда так нужен был — не мог. И оттого на сердце черной степной гадюкой свивалась боль, кусала, впрыскивая в раны отраву сожаления.
Нельзя было повязать Уиллу свой пояс, но когда поле было засеяно, именно Илим первым успел подойти и укутать юношу своим плащом. Спрятать от чужих глаз, огладить плечи, закаменевшие под руками.
— Не сейчас, — едва слышно шевельнулись сухие, в корочках, губы, и Илим послушно отступил.
Не сейчас — сейчас время для праздника, и он не пойдет за таном, которого ревниво хмурящийся сотник Герид провожает в замок. Он пойдет смотреть, как готовятся к празднику люди, как ставят по краю того луга, где в марте стояли палатки дружины Гвиона Беара, грубо сколоченные столы, как поднимают майское древо — гладко-гладко оструганный ствол вековой сосны с прибитым поверху тележным колесом, на которое привязаны пара тканых отрезов, пучок разноцветных лент, новенькие сапожки, цветастые шали, мешок со сладостями и мешочек с монетами, что-то еще — не успел разглядеть. Все это — подарки от тана, и смельчаки из видвудских парней будут пробовать подняться наверх, чтоб добыть их. А после к ободу привяжут крепкие веревки с петельками — будет карусель для малышни. А у другого края стелят доски, сбивают помост — там можно будет и поплясать, и на кулачках побороться, и на поясах, и еще как-то, как тут принято.
Илим смотрел и вспоминал, как сам когда-то выходил на вытоптанный круг, задорно встряхивая челкой и подкидывая в руке нож, вызывал на поединок того, кому не слабо. Вспоминал и то, почему покинул свой табун, свое племя. Оглядывался назад и думал: а что было бы, покорись он, как и другие юные жеребцы, воле вожака? Подставь он холку под его метку? Остался бы он в родной степи, но кем бы он стал? И стал бы вовсе хоть кем-то? Илим отошел в сторонку, чтоб не мешаться людям, оперся спиной о гладкий березовый стволик, покусывая сорванную травинку. Нет, не стал бы он никем, ни бойцом не из последних, ни воином, познавшим многие хитрости мастерства мечного боя, ни путешественником, побывавшим на самом краю, у моря, и в Полещине, и в урусских землях. Не встретил бы глупого медвежонка, попавшего в беду, не стал бы ему наставником и другом. Не приехал бы сюда, чтобы ухнуть, словно в черный омут, в свою Судьбу. Был бы, наверное, самым сильным жеребцом в родном табуне, что волей-неволей подчиняется вожаку, женился бы по отцовскому слову, гонял овечьи отары по степи. Остался бы никем, одним из многих. Он и в семнадцать того не желал, и когда уходил из табуна — не жалел. Так что же сейчас киснет, словно перестоявший кумыс?
— Эй, Черногрив! — вклинился в его мысли голос Ионы, разрывая воспоминания, словно старую ветошку. — А ну, покажи-ка удаль молодецкую, выходи на поясах бороться!
Илим сплюнул травинку и тряхнул челкой, блеснул недобро лиловым глазом, усмехаясь:
— А и выйду!
***
Уиллиам, для которого к накрытым столам вынесли резное кресло из замка, поправил на плечах плащ, заколотый гербовой фибулой, откинулся на спинку и принялся наблюдать за тем, как собираются люди, выстраиваясь у столов, принимая деревянные чары, в которые женщины наливали из кувшинов прошлогоднее яблочное вино. И ему поднесли такую — не серебро, не дорогое стекло — простую резную чарку, потемневшую от времени, потертую — только и можно было разобрать, что вьется по ее бокам что-то, то ли хмель, то ли просто вьюнок. Поднялся, и стало тихо, замолчали даже дети. Они все стояли, смотрели на него, ждали слов. А Уилл не знал, что сказать. Вспоминал, что и как говорил на прошлом празднике Зерни отец — и горло сжималось, отказываясь выдавать звуки. Вел глазами по лицам, не видя — и словно на клинок, напоролся на лиловый взгляд. Нет, не так. Не на клинок — на выставленную вперед крепкую руку, на ладонь, готовую поддержать. И поддержавшую. Разжалось что-то в горле, распустилось, словно ледяной узел под теплыми пальцами. — Добро вам, разумные, живущие под лилейным стягом, под сенью Видвудского леса! Да зрит Всевышний радость вашу, усердие ваше, и да будет с вами благоволение Его! Поднялись чары вверх. — Да будет труд ваш усердным, да отдарится вам земля стократ! А о мире на ней позаботимся и я, и дружина. — Долгая лета тану! — грянуло со всех сторон. Уиллиам что-то ел, что-то пил, не чувствуя вкуса и хмеля. Все его внимание принадлежало людям, а после, когда заиграли музыканты, и народ втянулся в веселье — Илиму. Смотрел, как тот выходит на помост с Ионой, как хватаются за пояса крепкие руки и бойцы начинают перетаптываться, словно в странном танце, пытаясь подсечь друг друга, подловить, перекинуть через грудь. Уилл не заметил, как привстал, сжимая кулаки, как частит дыхание, а губы беззвучно шепчут: «Давай, давай, Илим, крыло мое, ну!» И Черногрив, как-то хитро подсаживаясь, гибко выгнулся, отрывая массивного, медведистого полусотника от земли и швырнул за спину. Тот был вынужден отпустить его алый кушак, выставить руки, чтоб не грянуться головой о доски, так что Илиму удалось не лечь лопатками на помост, а выпрямиться, словно согнутый и отпущенный меч из узорчатого полесского булата. Народ, заворожено следивший за поединком, явно не ожидал победы степняка, слишком уж несерьезно тот смотрелся рядом с Ионой. А Уиллиам уже отбивал ладони, усмехаясь, словно мальчишка, он-то помнил мечный бой Черногрива и Гвиона Беара, и тот же Беар Иону в статях превосходил, как настоящий медведь, но Илим все равно победил тогда. И исполненный благодарности взгляд Илима, а потом и его поклон словно отменили общую оторопь, толпа взорвалась свистом и хлопками, заставив Черногрива слегка смутиться. Он уже и забыл, каково это — принимать признание своей силы и ловкости. Иона, оправившись от падения, подошел к нему и протянул руку. Кажется, его тоже что-то смущало. Илим не был уверен, что хочет знать, что именно, но руку пожал, обхватив запястье по обычаю своей родины, всплывшему в памяти. — А ты сильнее, чем кажешься, — обронил полусотник. — Поговорить надо. — Сейчас? Иона метнул на юного тана косой взгляд, наткнулся на ответный, заметив, как сползаются к переносью густые брови лебедя, и быстро кивнул Илиму: — Сейчас. Ох, как же не хотелось Черногриву вести с полусотником какие-то там беседы, тем более что он догадывался, о чем именно тот жаждет поговорить. И разговор обещал быть тягостным, потому что Илим не знал, насколько Иона осведомлен в понятии истинности, не знал его отношения к подобному. Еще больше он не хотел устраивать склоки, ведь Иона был одним из присягнувших Уиллиаму воинов князя Рэндолла, и его дружина привыкла следовать в первую очередь приказам полусотника, а должно было — чтоб и приказы тана исполнялись без промедления и оглядки на командира. И понятно, что Уиллиам пока что для них неопытный юнец, но это пройдет со временем. А вот ежели сейчас дружинные решат, что такой, преступающий законы, тан им не подходит… Это будет совсем худо. — Идем, — кивнул Илим, стараясь удержать лицо и не насторожить еще больше своего избранника: Уиллиам и без того не отводил от них глаз, и его взгляд Черногрив чувствовал меж лопаток, как жаркое пятно, а беспокойство юноши отдавалось ледяными искорками в кровотоке. Можно было бы увести Иону на полюбившийся лужок в заросли ивняка, но это место Илим хотел бы показать не ему, да и уходить далеко не стоило, и без того, едва они скрылись с глаз тана, Илим ощутил всплеск тревоги. Было отчасти даже приятно, что о нем беспокоятся, но добавлять переживаний юноше Илим не хотел, и без того их было чересчур. Потому почти сразу развернулся к Ионе и поторопил: — Говори, полусотник. Набычившийся Иона переступил с ноги на ногу, словно собирался не говорить с ним, а драться. Но соизволил все-таки открыть рот. — Почто рядом с таном крутишься, ровно как девку окучиваешь? Илим мысленно застонал. Не знает. То ли не почуял… а ведь оборотень, не человек! То ли почуял, да не понял. — Какую девку?! Ты язык хоть пальцами придерживай, что ж он у тебя поперед разума метет? — А ты хвостом не крути, не крути! Иона наступал, и в облике его проглядывало звериное, неуловимо меняя черты лица и абрис тела. Илим принюхался, глядя внимательно и сторожко, утверждаясь в первом впечатлении: полусотник был перевертышем, но не из хищников. Олень, что ли? Нет, не то. Кто-то крупнее. А кто тут, в лесах, еще крупнее водился? — Будто я не вижу, как ты вкруг мальчонки кружева плетешь! Не пара ты ем-му-у! Тур! — Охолонь! — Илим выбросил руку вперед, с силой, но осторожно хлопнул ладонью по носу Ионы, зная, что подействует, ошарашит на время, нужное, чтоб оборотень сумел взять себя в руки. И правда, тот отступил, помотал головой, возвращаясь полностью в людской облик. Вовремя, однако: на могучих плечах уже начала потрескивать праздничная рубаха. — Ты, полусотник, заботишься о чести юного тана. Поклон тебе за то земный. Но от меня урона не жди, не потому я рядом с ним буду, любо тебе или нет. Я клялся быть ему крылом и щитом, и от слова своего не отступлюсь. Иона сопел, смотрел пристально, словно силился разглядеть что-то… А потом — словно обухом в лоб: — Сам под него ляжешь? Илим сцепил зубы, переждал, пока перестанет скакать в горле сердце. И как мог спокойно кивнул: — Если на то будет воля его — лягу. Развернулся — и зашагал назад, к лугу, где продолжалось, набирая силу, гуляние, где костром пламенела тревога юного Уиллиама, заставляя убыстрять шаг.
