Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Стоило выйти на луг — в лицо словно горячим плеснули, обожгло взглядом, шарахнуло по разуму злостью… Или не ею? Видно, Уиллиам сдерживал все свои чувства с того самого момента, как Илим с полусотником покинули праздник. Прислушивался, что ли? И что он там мог уловить, если вот так взбеленился?       Илим поискал его, но нигде не мелькал темно-синий плащ, белые волосы, рассыпавшиеся ворохом перьев по плечам. И все же Илим чувствовал его взгляд, пришлось сосредоточиться, словно на тонкую серебряную проволоку-струну положить пальцы: веди. И она повела, проклятая связь истинных, благословение Бога. На другую сторону луга, вбок от моста, сейчас опущенного, в зеленую стену вымахавших за весну тальников. И уже после рассмотрел неподвижный силуэт среди мешанины тонких красновато-бурых веточек и серебристо-зеленых узких листьев. Плаща на Уиллиаме не было, только темно-синяя рубаха, расшитая по вороту едва заметно чуть более светлыми нитками, да замшевые черные штаны, заправленные в сапоги по колено. Будто тан не праздновать собирался, а ехать куда-то. Хотя… траур же, тут праздник — не праздник, а не до нарядов. Сестры Уиллиама даже из замка не вышли, не по чину, как и княжна Велья. Все их празднование наверняка свелось к чему-нибудь вкусненькому, выставленному на обед стряпухами.       Тальники только с виду казались полупрозрачными. Продраться через них без урона для волос и одежды мог только тот, кто с самого детства привык к этой земле. И потому, когда Илим оказался рядом с Уиллом, на его щеке пламенел след от хлестнувшей веточки, в волосах запутались скрученные прошлогодние листики, а за шиворот нападали уже подсохшие серо-желтые «котики». Про волосы, по привычке забранные в высокий «конский хвост», Илим старался не думать вовсе — наверняка вся грива дыбом и в мусоре. Сейчас важнее было понять, с чего бы юному тану так явно злиться, что аж крылья носа вон как вздрагивают и губы в нитку сжаты. И что сказать?       Ничего не успел, ни рта раскрыть, ни шагнуть — Уиллиам в два стремительных шага подлетел, сгребая за ворот и пояс, почти уткнулся носом в шею, шипя, как потревоженная птица в камышах. И отшатнулся, прищурился, глядя прямо в глаза. Молча, только грудь ходила ходуном, а взгляд обжигал — Илим думал, что таким вот взглядом можно наотмашь, как пощечинами, отхлестать, да за что ж ему такая немилость?       Уиллиам, наконец, обуздал себя, продышался, отступил еще на полшага и хрипло спросил:       — Зачем пришел? Или Иона не по нраву пришелся?       Илим осовело хлопнул глазами. Да что ж за день такой-то, всяк норовит такими вопросами сходу огорошить, что хоть стой, хоть падай, хоть иди да топись! Потому и не придумал ничего более разумного, чем переспросить:       — Иона? Мне?       — Да уж не мне! Чай, не я с ним в лес ходил и обжимался!       Илим понял, что сейчас рассмеется в голос — и это будет совсем-совсем плохо. Потому что после впрямь останется пойти и если не утопиться, то голову в ледяную покамест водичку сунуть точно.       — Что тебя так насмешило, крыло мое? — из голоса Уиллиама исчезло злое шипение, сейчас он просто сочился густым, сладким и ядовитым соком дикокровника. И взбудоражил так, что смеяться перехотелось резко и сразу, по телу плеснуло таким жаром, словно ему этот дикокровник в жилы влили — прямиком из осадного котла.       — Мой тан…       Уиллиам протянул руку, сгреб в кулак его волосы и дернул к себе, вниз, безжалостно и грубо, так, что разом подломились колени. Илим в который раз подумал, что не может сопротивляться ему, ни словом, ни делом, только умолять. Сейчас и на мольбы не хватало сил, он был готов на все, и плевать, что в ста шагах от них полон луг веселящегося, праздного народа, который пока еще не настолько пьян, чтоб ничьи глаза не увидели, а уши не услышали, что тут сейчас произойдет. Он, взрослый, способный держать себя в руках в любое иное время, сейчас словно лишился воли и обезумел.       — Мой тан…       Уиллиам, наклонившись к нему, смотрел и смотрел в глаза, пока не выдохнул резко, обдав ароматом яблочного вина. Отпустил волосы, выпрямился.       — Не сейчас. Не так. Я обещал тебе.       И ушел — только шелестнули потревоженные тальники.       

***

      Велья очень хотела пойти на праздник. Нет, она понимала, что срок траура, даже самый малый, еще не истек, и ей следует оставаться в замке, заниматься вместе с остальными женщинами необходимой работой. После гибели отца ее статус в Белой заводи сменился с гостьи на подопечную, а это значило, что больше никто не считает ее чужой, просто временной обитательницей замка. Ну а для своих у этого юного выскочки — подумаешь, стал таном в шестнадцать! — у этого гадского лебедя всегда находилась какая-то работа, какие-то задания.       Вот именно сейчас Велья была наказана. Девушка почти с ненавистью покосилась на стоящие у самого окна пяльцы с натянутым на них полотном. Полотно было не абы какое — крапивное, самой тонкой выделки, что вообще была возможна для такого, почти как ки-тайский шелк, который за баснословные деньги однажды привез отец. Шелку того хватило только на праздничный плат, а на пяльцы ей натянули на удивление широкую полосу, сотканную на огромных кроснах. Видела она те кросна, аж передернулась тогда — это ж сколько труда надо, чтоб соткать на таких хотя бы и простыню? Челночок мастерицам гонять вдвоем приходилось, а уж рамой ворочать без помощи особых рычагов и думать нечего было. Сандра рассказала, что их и соорудили-то когда-то давно скорее на спор, чем ради практической цели, еще когда тан Файнрик был молод. Была какая-то мутная история, что поспорили на княжеском пиру верные его, мол, чья жена лучшая мастерица. Уговорились через два месяца собраться и предоставить доказательства. И тан Сигнис привез в Интор-на-Коне сотканный его женой гобелен, необычайно широкий, да такого мелкого плетения, что можно было у каждого цветочка на нем середку разглядеть. Недаром же видвудские ткачихи славились своим мастерством.       Велья не знала, что бы она стала делать, получи она урок за этими кроснами. Но никто ей не доверял столь тонкую работу. Хотя и та, что полагалось ей выполнить, была кропотливой и предполагала изрядно терпения и мастерства. Велье следовало вышивать обережное узорочье по краю простыни. И предназначалась она ей самой в приданое, может, даже этой самой простыней ее свадебное ложе застелют. Она с ненавистью глянула на тонкие иглы и бережно уложенные на рукодельный столик пряди разноцветных нитей. Удавиться ими, что ли? Леди обязана уметь рукодельничать. Леди обязана разбираться в делах огромного замкового хозяйства. Леди обязана быть кроткой и послушной. Леди еще много что обязана знать, уметь и делать. Какая нудота, Всемилостивый Боже! Почему это мужчины могут развлекаться, драться, пить и ходить в ненужные походы, бряцая оружием и доспехами, бросая все на хрупкие женские плечи, а женщинам — нельзя?       Вот и сейчас: мужчины там, за воротами и мостом, на лугу, где шумит праздник, а она… Да, траур! Но неужели же один день, проведенный не в тесной душной комнате наедине с ненавистной вышивкой, как-то повлияет на ее память об отце?! Велья с досадой топнула, не рискуя пинать пяльцы: уже однажды отбила об них, основательные и тяжелые, пальцы обутой в мягкий домашний сапожок ноги. Мужские сапоги и прочую неподобающую леди одежду у нее отобрали почти сразу, как только таном стал этот мальчишка. Удивительно, но здесь все ему подчинялись так, как, наверное, не подчинялись и самому князю в Инторе. И даже дружинные! Это вообще не укладывалось в ее голове — ну как, за что, за какие такие заслуги вообще? Он что, прославленный воин? Достойный доверия вожак? Кто он такой? Всего лишь шестнадцатилетний недоросль!       Больше всего ее, конечно же, возмущала необходимость ее собственного подчинения тану Уиллиаму. И, конечно же, именно сегодня она совершенно не собиралась следовать его приказу. Выйти из замка тайком нечего и пытаться — хоть ворота и распахнуты настежь, во дворе полно народа, обязательно кто-нибудь да донесет, что юная княжна снова своевольничала. Но можно было потихоньку пробраться на стену, хоть издали посмотреть на праздник, раз уж не выпускают в нем поучаствовать! Ну не прогонят же ее дружинные, в конце концов, если она просто посмотрит? А вдруг повезет пробраться в надвратную башенку, так и вовсе можно будет забраться под самую крышу, где лучный помост и есть бойница, оттуда видно все-все, до самого леса.              Велье повезло трижды, видимо, не так уж и страшен был ее грех, чтобы судьба ставила препоны. Из хозяйского дома ей удалось выскользнуть никем не замеченной, через задний двор, прикрыв лицо простым белым платом, пройти, сделав ужасно занятой вид, для чего пришлось даже подхватить поганое ведро у дверей на кухню и донести его до выгребной ямы. Бросив его там и улучив момент, когда стражи на стене сменялись, она проскользнула наверх и даже успела добраться до угловой башни. К сожалению, дальше, к надвратной башне, добраться так же никем не увиденной не вышло бы — стражи уже вернулись на посты, а на узком помосте ни спрятаться, ни даже просто так разойтись было невозможно. Да уже и не хотелось: и отсюда тоже все было прекрасно видно. И обидно, вдвое обиднее, чем когда сидела в своей комнате и видеть не видела, что там, за стеной и рвом, делается. Хотелось туда, в толчею, в радостный гомон, затеряться среди людей и не видеть уже опостылевшие лица челяди Белой заводи. А еще больше хотелось домой. В Интор-на-Коне, в такой привычный до последнего камешка замок, где никто не запирал, не третировал ненавистной вышивкой и прочими женскими занятиями, где можно было сидеть рядом с отцом, когда он принимал купцов или путешественников из иных земель, или забираться к нему на колени, конечно, мешая работать, но зная, что не прогонит…       Велья прижалась лбом к коленям и до боли закусила пальцы, чтобы не плакать. Ничего этого больше не будет. Не будет отца — а она даже не проводила его, как подобало почтительной и любящей дочери… И домой она никогда больше не вернется. Никогда… Такое страшное слово. Велье оно казалось ударом огромного сверкающего меча, разрубившего ее жизнь на две половины: до и после. До — было все. После же… После все словно запорошило пеплом. Все вокруг — и ее жизнь, и жизни всех вокруг. Всхлипнув, она вспомнила о том, что не одна такая, у кого больше нет отца. Но у Анны и Ирмы хотя бы брат остался. Ох уж этот брат!       Мысли сделали поворот, как норовистые, раззадоренные скачкой кони, снова возвращаясь к юному хозяину здешних лесов. Велья поискала его глазами там, на лугу, но разве можно найти в такой мешанине одинокую беловолосую голову? Хотя он должен был сидеть во главе накрытых столов, и она даже отыскала кресло с высокой резной спинкой, принесенное для тана из замка. Но в кресле его не было. Ну не мог же он уйти с праздника? Велья, дождавшись, пока дружинник выйдет из башенки, продолжая обход стены, спустилась вниз и высунулась между двумя зубцами стены, словно это могло помочь увидеть больше. И, к ее изумлению, помогло!       С высоты стены тальники просматривались очень хорошо, наверное, только поэтому их и не вырубили еще под корень. Велья, дома часто крутившаяся рядом с дружинными, в такие тонкости вникала отчего-то куда быстрее и лучше, нежели в ведение хозяйства и рукоделие. И почему ей не позволено было родиться мальчишкой?! Но привычные горькие мысли отошли на второй план, стоило лишь присмотреться к тому, что происходит там, среди тоненьких красно-бурых стволов и сизо-зеленой листвы. Велья, не отрываясь, смотрела на нечто, похожее на странный танец, на ласку и наказание одновременно. Пусть ей не слышны были слова, да и по губам прочесть было нельзя, она и видела-то только общее, но кровь бросилась ей в щеки, а ноги ослабели, лишив возможности уйти. Хотя, наверное, и надо было — слишком уж стыдной, слишком личной была увиденная сцена.       Велья, выросшая в огромном, не чета Белой заводи, замке, рядом с таким же огромным городом, за свою коротенькую покамест жизнь видела всякое. А знала, наверное, и того больше, потому что неуемное любопытство, как говорил князь Рэндолл, родилось первым и толкало ее на подслушивание, подсматривание и собирание всяческих сплетен и баек, как истинную женщину. Ох, ну что бы он понимал в необходимости сплетен, ее любимый, любящий, мудрый, но в иных случаях такой прямолинейный батюшка! Сплетни были той движущей силой, той платой, что ценилась даже больше золота, в некоторых случаях. Пообещав служанке не выдавать ее шашни с конюхом, о которых подслушала от поварят, Велья получала возможность потихоньку выбраться из замка, переодевшись в мальчишечью одежду. Затаившись в повозке с сеном, она однажды услышала сговор двух воров, и это помогло какому-то важному купчику остаться не ограбленным, а ей — не наказанной. Так что Велья ценила свой дар подсматривать и подслушивать. И пользовалась им, чтобы собрать как можно больше знаний о мире за безопасными и уютными стенами дома. И пусть в какой-то момент и стены перестали быть безопасными, и дом разорил набег северян, и семьи у нее больше не было, но знания никуда не девались.       Велья знала о том, что происходит иногда по воле Бога-Прародителя с перевертышами. Нечасто, но бывает, что встречаются две души, предназначенные друг другу свыше. И пока еще не могла понять: дар ли это, или такое проклятье чем-то прогневивших Его в прошлом воплощении. Потому как разве не страшно это — во всем зависеть от своей пары, переживать мало того что свои, так в придачу еще и чужие чувства, и больше того — умереть в один день и час, ведь души связаны так тесно, что одна без другой не смогут жить! Велья видела только один раз, как корежит и ломает такого вот избранного от невозможности быть рядом. Отец тогда своей волей прекратил распрю двух родов и поженил их детей, оказавшихся истинными друг друга. Второй — и такой страшный! — раз был уже тут. Когда поняла, что суровая, но довольно добрая госпожа Фелиция умерла не просто так, от хворобы или раны, а ушла следом за мужем, истинным. Страшно! Это страшно и ужасно! Наверняка никакой это не дар Бога, а в самом деле наказание.       Еще страшнее — когда души истинных оказываются разделены не только положением и расстоянием, но и рождением в телах разных видов. Вот это — в самом деле ужасная участь. Если не повезет всю жизнь прожить, не зная друг о друге, если однажды по воле Бога они столкнутся… Велья смотрела широко распахнутыми глазами на двух мужчин, которые не должны были, не могли, не смели быть друг другу кем-то большим, чем соратниками и друзьями, и ей было страшно. А еще в груди рождалось что-то такое, чисто женское, заставившее отодвинуть уже привычную злость на юного лебедя. Наверное, это было сострадание. Правда, кроме него, и уже не в глупом сердце, а в привычном к хитростям и уловкам разуме потихонечку зрели мысли о том, как можно будет использовать полученное сегодня знание для своего блага. Для начала — можно будет избавиться от ненавистных пялец.