Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Покинуть праздник до заката Уиллиам не мог — именно сейчас его дело было сидеть, смотреть на гуляющий народ, по возможности улыбаться, пить и есть. На этом празднике он был символом, не более. Да, собственно, как и на любом другом. Отец вот умел не просто олицетворять и присутствовать, он и сам вливался в веселье видвудцев, выходил плясать и вытаскивал матушку, и та уже совсем скоро переставала хмуриться, начинала улыбаться, а после… После заката они с отцом обязательно уходили на поле… И возвращались только на рассвете, усталые, перемазанные в земле, но такие счастливые и умиротворенные, что Белая заводь после Зерни еще с неделю не слышала голоса госпожи Фелиции, распекающей нерадивых слуг.       Уиллу не с кем было в этот год идти на поле. Вернее, было — но только если украдкой, словно воруя свое право касаться, ласкать, любить. Словно в том, что его истинный родился не в том роду, было их — обоих — виной, словно их связь была бедой или болезнью, которую нельзя было показывать, стыдно. Но ему не было стыдно. И страшно — уже не было. Не за себя, только за Илима. За всех разумных под лилейным стягом, за которых он взял ответственность. И если бы он не стал таном, он не колебался бы ни мгновения, признавая в Черногриве свою пару.       Уилл покосился на чару, зажатую в кулаке. Кто-то все время подливал и подливал ему в нее вина. Легкое, яблочное, оно вроде бы совсем не туманило голову, но Уиллиам знал, что уже пьян, и пьян достаточно сильно. Еще не до того, чтобы сползти под стол, но уже и не настолько, чтобы можно было выйти плясать вместе со стреляющими глазками деревенскими молодухами. Все знали, что его мать не была знатного рода. Все понимали, что юному тану нужна жена. В окрестных деревнях было довольно лебединых гнезд. А в тех гнездах — симпатичных для своего вида юных лебедиц. Уилл преувеличенно аккуратно отставил чару в сторону, не расплескав налитого. Пить ему больше не хотелось, а вот выветрить из головы хмель — да. Вместе со злостью, что не имела цели, а потому ядом растекалась по венам. Там, в тальниках, он прекрасно понял, что ни с каким полусотником Илим не обжимался, но злость жгла нутро так, что несправедливый упрек сам собой вылетел изо рта. Теперь к не утихшей, но потерявшей причины злости прибавилось чувство стыда за то, что обидел свою пару. Он видел, как уходил с праздника Илим — прямой, словно заледеневший, гордо несущий голову, и плевать ему было на то, что вся грива в мусоре и штаны на коленях мокрые и грязные. Ушел и не обернулся. Уиллиам дорого бы дал, чтобы вернуть его и извиниться. Но не мог ни сам уйти, ни послать кого-то вдогонку.       Уиллиам поднялся, злость позволила не выказать того, что пьян, она же помогала держаться прямо, выжигая хмель в крови. Двоесущные вообще быстро трезвели, особенно если запускали оборот на малую часть. Уилл вот, к примеру, мог заставить свое тело перестроиться совсем немного, только чтоб вместо волос стал пух и перья. Выглядело это потешно, но зато помогло протрезветь довольно, чтобы не качало и не заплетались ноги. И приглашение на пляску вокруг майского древа принял уже без боязни, что свалится на втором круге. И руки дружинных, легшие на плечи, не показались неуместными, чужими, хотя он был бы рад вместо Герида, к примеру, увидеть рядом Илима.       

***

      Гребень занимал руки долго, довольно, чтобы Илим сумел успокоить бешено, как после дикой скачки, бьющееся сердце. Он успел вычесать свою гриву, довести ее до привычного состояния лоснящегося и переливающегося на солнце шелка, разобрать на две части и одну наскоро заплести в простую косу. И теперь медленно и вдумчиво делил оставшуюся часть волос, пополам, и еще пополам, и снова, пока не зажал в пальцах тонкую прядку. В голове был такой кавардак, что требовалось нечто большее, чтобы успокоиться. Привычного созерцания текущей воды и колышущихся трав уже не хватало. Илим знал за собой привычку заплетать десятки мелких косиц, знал, что на следующий день будет непотребно ругаться, расплетая их и вымачивая стоящие дыбом и закурчавившиеся волосы крапивным отваром, чтоб снова легли как надо. Но это занятие как нельзя лучше подходило именно для того, чтобы прекратить думать. Жужжащие, как злобные шершни, мысли переставали буравить его мозг, становились медленнее, легче, а после и вовсе превращались в невесомые пушинки арис-травы, взмывавшие в пустоте.       Руки плели и плели тонкие косицы, но желанное успокоение не приходило. Илим открывал глаза, смотрел на ползущие по траве пятна солнечного света, стискивал зубы и снова пытался не чувствовать пьяного, злого веселья, так болезненно бьющего в виски — свои ли, чужие? Отчаяния и вины, горечью оседающих на корне языка — чужих, несомненно. И хотелось вернуться туда, на луг, сказать, что не винит, что все понимает. Илим заставлял себя остаться на месте. Потому что знал — сделай он хоть шаг к юному своему избраннику, и остановиться не сможет. Незавершенная связь, признанная ими обоими, толкнет друг к другу, хоть пытайся они противиться, хоть нет. Даже если Уиллиаму удалось там, в тальниках, развернуться и уйти, больше не удастся. Черногрив не хотел и представлять, сколько воли понадобилось мальчишке, чтобы это сделать, потому что прекрасно знал, сколько ее понадобилось ему самому на то, чтобы уйти с праздника.              Илим не торопился. И потому, наверное, последняя косица была доплетена уже после того, как солнце наполовину ушло за кроны Видвудского леса. Он перетянул ее тонкой, но удивительно прочной травяной жилкой, завязал узелок и поднял голову. Время и монотонное движение все же помогли ему сладить со взбесившимся телом, унять пожирающее душу пламя. Оно снова взвилось, стоило солнцу коснуться крон: Илим почувствовал приближение Уиллиама. В последние минуты он горел заживо, горел изнутри, не смея выдать себя ни звуком, ни резким движением. Потому что напротив него так же молча замер тот, кому принадлежал этот огонь, и нарушить хрупкое равновесие было нельзя. Оба словно наказывали себя и друг друга за то, что случилось на празднике.       Солнечный диск стремительно рушился за край мира, и крохотный лужок в густых зарослях ивняка уже давно затопили сизые сумерки и потянувшийся от реки туман, хотя в вышине еще плясали золотые и алые блики на облаках, еще пламенело закатом небо. Руки Илима легли на колени, глаза потихоньку заливало бирюзовым свечением, точеные ноздри подрагивали, ловя запахи.       — Идем, — упало с пересохших, растрескавшихся, словно от жара, губ Уиллиама.       Черногрив поднялся легко, словно не он полдня просидел, замысловато сложив длинные ноги. Уилл смотрел на него, не отводя глаз. Не ступил ближе и не подал руки, держа себя последним осознанным усилием воли. Только повернулся и пошел впереди, когда понял, что Илим готов следовать за ним. Ночь новолуния, густая и темная, надежно скрывала под своим плащом всех, кого в праздник Зерни влекло на засеянные поля. А может, сам Прародитель оградил это поле ото всех, и никого не было здесь, кроме них. Ноги проваливались в мягкую, вспушенную боронами землю, и Уилл не стал заходить далеко, да и силы были на исходе. Не телесные — душевные силы. Остановившись, он развернулся и вскинул руки, поймав полные горсти тонких жестких косиц. Потянул к себе, наматывая на пальцы, не давая Илиму ни отшатнуться, ни остановиться. Ближе, ближе, пока губы не опалило чужое дыхание.       Больше не было никаких препон — ни вида, ни страха. Были два тела и две души, жаждавшие слиться в одно целое, и лег на землю темно-синий, расшитый серебром, плащ тана, упали торопливо сорванные одежды. Прохлада ночи бежала прочь — ей было не совладать с тем жаром, что источали тела. Жадно скользили по смуглой коже пальцы — и поднимающийся от земли туман поглощал глухой умоляющий стон. И стон этот сорвался на хрип, когда вынимающие душу лаской пальцы опустились ниже, сомкнулись кольцом, огладили, словно измеряя, скользнули еще вниз, путаясь в жестких черных волосках.       Уиллиаму было что изучать и чему удивляться, да только разума в нем сейчас оставалось ничуть не больше, чем у какого лесного кота в Двоелуние. Не разум приказал ему сомкнуть зубы на темном, плотном соске, не разум руководил его руками, оглаживающими вздрагивающего под ласками жеребца. И не он вел Уилла, заставляя творить то, что оборотни в здравом рассудке и людской ипостаси не делают. Словно не было сейчас здесь Уиллиама Сигниса, не он поставил на колени Илима Черногрива, не он целовал его в плечи, прижимаясь всем телом к горячей спине. Не он, Уилл, толкнул его, удовлетворенно оглаживая прогнувшуюся спину, не он наклонялся к влажной от пота пояснице, собирая со смуглой кожи крохотные капельки языком. И в жесткие ягодицы до синяков вцеплялся тоже не он — кто-то дикий. И вылизывал свою пару тоже этот кто-то, не ведая стыда, только желание. Жажду. Мучительную жажду единения, которую только самую малость сдерживало нежелание причинить боль.       Боль все равно была — чужая-своя, донесшаяся и слегка остудившая пыл, заставившая замереть, прильнув к мокрой спине, чтобы дать волю рукам, не прекращающим ласки такого ладного тела. И они, руки, и ставшая крепче каната связь — давали почувствовать, что уж Илима та боль ничуть не охладила, что ему все равно хочется дальше, больше… всего! Всего и сразу — и движения, и ласк, и… метки. Чтобы навек впечаталась в самую суть, неизгладимым следом.       — Хочешь?.. Крыло мое…       — Да!       Илим выгнул спину, первым начиная двигаться, подставляясь так, чтобы с первого же толчка ударило по натянутым струнами нервам вспышкой удовольствия, перебивая все прочие чувства и ощущения. И больше не останавливался, подаваясь назад до влажных шлепков кожи о кожу, до запаленного хрипа, пока не подломились локти, пока не вжался в сбитую комом ткань плаща лицом, задыхаясь — и пока не потянула крепкая рука за рассыпавшиеся косицы, заставляя снова подняться, выгнуться, сесть на колени Уилла, замереть, насадившись до конца. И забиться в нахлынувшем вале смешавшихся чувств — и огненной волне боли и счастья от впившихся в загривок зубов.