Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Уиллу казалось — эта ночь никогда не кончится, он отчаянно не хотел, чтобы она кончалась. Он перестал думать о том, что их жаркая страсть — краденая, уже в тот момент, когда коснулся губами губ Илима. Эта ночь была безумием, и в глубине души он знал, что они оба за него поплатятся. Но так же знал и то, что сделает все, чтобы плата не оказалась чрезмерной. Потому что лебедю не выжить без его крыла, наоборот — тоже верно. Они больше не были сами собой и сами по себе. Они были единым целым, и так было должно.       Но в мире под двумя лунами вечным не бывает ничто, и ночь, шествовавшая над землей, как госпожа, закономерно пришла к рассвету, растеряв по пути глубокий черный бархат и бриллиантовые звезды. Рассветное небо походило на рубище нищенки: ветер, сырой и холодный, пришедший с севера, натянул рваные клочья облаков, суливших дождь. А если он не уймется к полудню — то и первую в этом году грозу.       Нужно было возвращаться, пока оба не продрогли до костей, пока ничьи любопытные глаза не видели их такими — перемазанными в земле, замешанной на семени и поту, испятнанными следами любовной схватки. И Уиллиам первым поднялся с потерявшего всяческий вид плаща, протянул руку Илиму, понимая, что южанину этой ночью пришлось куда тяжелее, чем ему. И мысленно восхитился тем, что тот не показал ни усталости, ни неудобства, двигаясь привычно плавно, гордо выпрямив спину и расправив плечи.       Уже в замке Уиллиам коснулся плеча Илима, мягко направляя, разомкнул запекшиеся губы:       — В купальню, крыло мое. Позволь мне сейчас тебе помочь.       Илим скосил на него слегка плывущий от усталости взгляд, улыбнулся одним только уголком зацелованных вусмерть губ, кивнул, но так и не проронил ни слова. То ли не желал, чтобы Уилл слышал, как хрипит его голос, то ли на это просто не хватало сил.              Уиллиам не знал, кто из слуг оказался столь смышленым, что оставил на кухонной печи громадный чан с водой на медленном огне, но решил, что непременно наградит этого разумного. Потому что таскать воду из колодца и греть ее… не стали бы они этого делать, выкупались бы холодной прямо там, у колодца, и кто знает, не обернулось бы это после большей бедой. Но в то раннее-раннее утро они извели весь чан, чтобы смыть с себя все следы ночного безумства, промыть волосы от земли, согреться. И вместо того, чтобы отправить Илима спать в его комнату, Уилл, уже почти падая от усталости, подтолкнул его к двери в свою спальню. Казалось немыслимым разделиться. И не только ему — Илим не оказал сопротивления даже для виду, покорно вошел и лег, пошевелившись после лишь раз — чтобы обнять Уилла, крепко прижавшегося к нему в поисках тепла.              Пробуждение было печальным. Уиллиам проснулся от того, что не может дышать. Закашлялся и невольно попытался вскинуть руки к резанувшему болью горлу — но не смог. Слабость, казалось, пропитала каждую мышцу и жилку тела, как стылая болотная вода. Болели даже волосы, даже ресницы, к тому же, разлепить их оказалось ничуть не проще, чем разодрать оброненную в клейкую смолу пряжу. Уилл бросил попытки это сделать и прислушался, хотя и в ушах шумело. А, нет, это не у него шумело — это сипло, трудно дышал рядом Илим, то ли не проснувшийся от кашля Уилла, то ли не имеющий сил показать это, как и сам лебедь.       Уиллиам, усилием воли подавив очередной приступ кашля, задумался, с чего это вдруг им такое несчастье. Не в том была причина, что они почти всю ночь прокувыркались на голой земле отнюдь не в верхушку лета. Для оборотней такое — тьху, даже простуды не приключится, и примером тут служили его родители. Отец с матушкой даже не чихнули ни разу после. Нет, дело было в чем-то ином. Он догадывался, что это все было, скорее, местью так долго игнорируемой связи истинных. Местью за то, что узы не были закреплены сразу, как только оба признали ее. Ну и возможностью им обоим побыть вместе подольше, видя друг друга не только в силе, но и в слабости, в нездоровье — чтобы подтвердить, что готовы принять друг друга любыми.       Уилл усмехнулся и тут же поморщился: губы, обметанные лихорадкой, лопнули и закровили. Интересно, надолго ли им эта немилость? И когда уже хоть кто-то явится, чтоб узнать, как там тан после праздника? Отчего не выходит? Он чувствовал теплый солнечный луч на лице, а это значило, что солнце уже покатилось к закату. Ох и долго же они с Илимом спали! Он прислушался к себе, но проклятая слабость еще не отпустила, сил поднять руки и продрать глаза все еще не было. Он и не стал рыпаться, только перекатил тяжелую голову по подушке, прижимаясь виском к виску Илима. Услышал, как сбилось и без того тяжелое дыхание, просипел:       — Крыло мое…       И услышал ответное, такое же сиплое, слабое:       — Кхайрэт…       Сказано было явно на родном Илиму языке, а в южных наречиях Уилл был не силен, так что сделал пометку себе узнать, что значило это слово. Но тревога за пару немного отпустила. Раз очнулся, разговаривает — значит, все будет хорошо. Только перетерпеть немного, пока подтвержденная ими этой ночью связь истинных окрепнет окончательно.       Да, он понимал, что теперь для любого хоть сколько-то смыслящего оборотня не будет тайной то, что они не просто соратники или друзья. Но сейчас ему было восхитительно все равно. Плевать с самой высокой сосны Видвуда на все и вся. Он не один — а вместе они справятся со всем, что бы там ни выпало на их долю.       

***

      Первой, конечно, проведать тана явилась Сандра, и, конечно же, подняла суету, поняв, что не все с ним в порядке. А что уж она там смогла рассмотреть — Уиллиам знать не знал и не хотел. Только приказал, собрав силы, со всей строгостью, на которую был способен в таком состоянии, держать язык за зубами. Знал, что приказ будет исполнен, но не учел, что Сандра решит взять в сообщники тех, кому Илим и его близость к юному тану поперек горла, как острая рыбья кость.       Умытый, напоенный укрепляющими травяными отварами, он проследил, чтобы и Илима обиходили, выставил Сандру прочь и с чистой совестью увалился снова, прижавшись к любовнику и прислушиваясь к его дыханию. Так и уснул, послав туда, где луны не светят, все дела. Можно ж и тану немного отдохнуть? Мало ли отец и он сам сделали, чтоб без неусыпного надзора Белая заводь спокойно прожила, сколько там понадобится на выздоровление? А проснулся от шума спорящих за дверью голосов.       Больше всего спросонья возмутило то, что услышал и узнал голос княжны Вельи. Что этой паршивке тут вообще понадобилось? И не он ли приказал ей из комнаты выходить только по нужде и на трапезы? Но злость таяла, как снег под кипятком, когда сонная муть ушла из разума, и он стал способен воспринимать смысл слов.       — …нельзя трогать!       — Да виданное ли дело — какой-то чужак будет в одной постели с таном бока отлеживать?! У него своя камора есть! — горячилась всегда такая спокойная Сандра.       — Верно. Мы с Ионой Черногрива и перенесем, княжна, не извольте переживать.       — Ты-то куда лезешь, Иона? — голос Вельи прозвучал неожиданно горько и устало. — Или забыл уже, как твою собственную сестру жгло и ломало, пока отец своей волей ее с Дромом не обвенчал?       За дверью воцарилась настороженная тишина, которую нарушило тихое страдающее:       — М-м-му-у-уну? Так они, что же?..       — Рот закрой, полусотник, — резко и совсем не по-девичьи приказала Велья. — Тебе, сотник, и тебе, Сандра, я приказывать не могу, но советую не лезть, куда не просили. Если разума не хватает понять, что к чему, то хоть приказы своего тана научитесь исполнять беспрекословно. Он юн, но в нем течет кровь того, чей девиз не зря звучит «Мудростью властен».       Уиллиам, даже если бы у него были силы встать, не двинулся бы с места, до того его удивило вот это… понимание? Защита? И от кого! Но, оказывается, избалованная княжеская дочь знала и понимала куда как побольше иных взрослых. А еще — и это удивляло, пожалуй, больше, просто до желания ущипнуть себя и увериться, что уже не спит, а этот разговор ему не снится, — Уиллиам не ожидал поддержки от той, кого считал не более чем обузой. Пожалуй, Велья изрядно польстила ему, упомянув девиз Сигнисов. Не было в нем еще ни мудрости, ни особого ума.       Раздумывая, как бы так вывести юную княжну на откровенный разговор, который помог бы им отыскать если и не общий язык, то хотя бы прекратить тихое противостояние, Уилл снова провалился в сон. Подобным образом отдыхать, похоже, предстояло им с Илимом еще какое-то время. И раз уж так случилось, Уиллиам не собирался противиться, наоборот, намеревался отоспаться и за прошлые месяцы, и немного наспаться впрок.       

***

      Связь истинных, уложив их в постель и лишив сил, дала понять Уиллиаму, что он способен испытывать к Илиму не только грубую похоть. Он чувствовал, что и его любовнику приятно просто быть рядом, что ему нравится, когда его обнимают и касаются без плотского желания. Ему самому было просто непередаваемо, когда они дышали в унисон, когда их сердца бились в едином ритме, а пальцы сплетались в легком, почти бессильном, но неразрывном пожатии. На третий день, слегка придя в себя, Уиллиам принялся за то единственное занятие, что им оставалось: за разговоры. Он хотел узнать об Илиме все: где родился, как жил, где обучился своему воинскому искусству, как встретил на своем пути Гвиона Беара. Илим улыбался слабо, но тепло, и рассказывал, не скупясь. Уиллиам словно воочию видел и бескрайнюю дикую степь, и то, как гонит по ней ветер сизые волны — колышет неумолчно поющий ковыль. Видел, прикрывая глаза, до мелочей описанные войлочные юрты кочевых племен: людей и оборотней, кровавые стычки и усобицы, жуткие степные пожары, не щадящие на своем пути ни разумных, ни неразумное зверье, весенние ливни и буйное цветение лета, увядание осени и жестокие, суровые зимы, сравнимые, пожалуй, с зимами северных тундр, о которых когда-то рассказывал Уиллу отец.       Дар рассказчика расцвечивался в Черногриве даром стихотворца, и в его плавную речь замысловатой вязью вплетались руб-ай-хайят, стихи особенной формы, слагать которые обязан был уметь каждый истинный воин-кочевник.       «Мой старший брат мне подарил коня,       Сестра седло расшила шелком ярким,       Отец дал лук. И, приняв их подарки,       Ушел я прочь, не злясь и не кляня —       Останься, подчинись — и не было б меня,       И не горел бы я огнем — светло и жарко».       Уиллиам слушал, и ему казалось, он понимает, о чем говорит Илим. Что именно вкладывает он в свои певучие, такие волнующие строки.       — Илим, что значит «кхайрэт»?       Он смотрел прямо в глубокие, темные, словно грозовое небо, глаза Черногрива, слушал его чувства, и перевод ему уже, в принципе, не требовался.