Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Июнь вступил в свои права и долетел до середины, когда Прародитель счел, что два перевертыша уже довольно наказаны. Ранним утром Уиллиам и Илим проснулись вместе, одновременно, полными сил и способными встать с постели. Но ни один, ни второй не торопились.       Развернувшись к своему избраннику лицом, Уиллиам поднял руку, наслаждаясь тем, что она не дрожит, словно у немощного старика, и очертил кончиками пальцев острую скулу Илима, густую черную бровь. Прижал ладонь к его щеке, за полторы декады заросшей на удивление мягкой, слегка курчавящейся порослью, которую еще нельзя было назвать бородой, но и щетиной уже тоже. Подушечка большого пальца коснулась сухих губ, почти тотчас разомкнувшихся. Уилл ждал возражений, но их не было, только прикосновение теплого языка. Не было неприятия или нежелания и в темном, словно густое терновое вино, взгляде. Было поднимающееся пряной, горячей волной в теле желание, и от него-то, поймав пока лишь отголоски, Уилл закусил губу, пытаясь сдержаться. Эти отголоски подстегивали пожар в его собственной крови, да так, что к протянувшейся и ему навстречу руке он буквально прилип, подставляя под ласку грудь, лишенную сосков, немного неправильной даже в полностью людском облике формы.       — Кхайрэт…       Уилл буквально слизнул это слово с губ Илима, вдохнул в себя вместе с его выдохом, выпил, врываясь в его горячий рот языком. В голове вспыхивали и гасли странные для оборотня-лебедя желания: вылизать, пометить от этой стройной, крепкой шеи до пальцев на ногах, оставить свои следы, чтобы даже частичный оборот не смог их стереть.       — Сделай, что хочешь, — едва отстранившись, проговорил Илим, и голос у него был таким, что Уиллиам потерял голову.       Он жаждал услышать, как этот голос будет повторять это хриплое, стонущее «кхайрэт» и его имя, и ничто не могло бы остановить в этот миг безумного от желания лебедя.              Рассвет сменился ярким утренним светом, когда оба угомонились. Нужно было подниматься с мокрых, растерзанных простыней, обтереться хотя бы, прежде чем одеваться и выходить из комнаты, но Уилл никак не мог оторвать взгляда от расцвеченной наливающимися багровыми следами смуглой кожи.       — Всегда знал, что лебеди — очень сильные птицы, — с хриплым смешком сказал Илим, тоже рассматривая себя, насколько получалось.       — Только теперь уверился? — Уилл поднялся, протянул ему руку.       Илим принял ее, не отказываясь от помощи: после всего, и болезни, и их рассветного безумства, тело ломило.       — Еще тогда, когда ты вышел сражаться за Белую заводь с Гвионом.       — Тогда ты меня спас. Князь Беар мне руку почти сломал, — насупился Уиллиам.       — Увлекся, — фыркнул Илим. — Ты сражался почти на равных. Уилл, я буду тебя учить.       Уиллиам, уже шагнувший к умывальному тазу, развернулся. Глаза его блеснули очень заинтересованно.       — Ты же и его учил, да?       Илим только кивнул, улыбаясь, обещая себе, что научит своего кхайрэта всему. Даже тому, чему посчитал лишним учить Гвиона.              Уиллиам знал, что, едва они покинут спальню, придется столкнуться с реакцией на их с Илимом связь. И не знал пока, какой она будет и как реагировать самому. Как высший по положению, он был обязан защитить Илима, как младшему по возрасту, ему самому безотчетно хотелось защиты, но это желание он отбрасывал всеми силами. Право быть подростком он потерял в тот момент, когда погибли родители, теперь он взрослый и обязан отвечать за каждое слово и поступок, как взрослый.       Уже у дверей, готовый распахнуть их, он на краткие десять ударов сердца остановился, прижавшись к груди Илима.       — Уилл, — южанин стиснул его плечи ладонями и слегка тряхнул. — Разве твои люди — тебе враги?       Этот простой вопрос заставил юношу вскинуться, но ответить он не успел: Илим еще не договорил.       — Нет, не враги. Каждый из них — твой разумный, под твоим крылом живущий и верящий в тебя. Так отчего ты в них не веришь? Если уж даже княжна поняла, то они всяко поймут и примут. Тебя. Тана.       — Но я…       — Молод? Не свершил пока ни единого подвига? — в уголках губ Илима притаилась необидная усмешка, Уиллиам чувствовал ее больше, чем видел. И уверенность Илима, ту легкость, с которой мудрый кочевник читал в его душе — тоже. Меж тем, Илим продолжал: — Разве? Разве не ты защитил Белую заводь от предательства? Разве не ты вышел сражаться за них? Разве не к тебе шли разумные за советом и справедливым судом? Ты стоишь для них первым после Всевышнего. Так будет, и так должно.       — Никто, кроме Прародителя, не может быть непогрешим.       — И это правильно. Ты ведь живой, из плоти и крови, как и все они, твои разумные. И косточки тебе перемоют, а как же. И отцу твоему мыли, и матушке, и князю — не раз. Но, скажи, разве кто-то взбунтовался? Ушел?       Уиллиам постоял еще немного, потом завозился, пытаясь вывернуться из его рук.       — Пусти, Илим, мне надо…       — О стену головой постучаться?       Уилл вспыхнул: нет, положительно, Илим смотрел в его душу, словно в чистое озерное зерцало!       — Могу постучаться об тебя, согласен? Ты — моя стена.       — Лучше так, — Илим был серьезен. — Расправь плечи, мой тан. Идем.       Уилл не преминул все же пару раз легонько боднуть его в грудь, обозначая для себя это самое действо, ставящее на место способность рассуждать здраво, но уже больше в шутку. И после вышел за дверь в спокойной уверенности, что здесь, в замке, никто ничего не скажет против них. Потому что поймут и примут. Потому что это — его разумные, живущие под лилейным стягом.       

***

      Были шепотки, были провожающие их недоуменные взгляды оборотней. Куда ж без них? Но никто в открытую не выразил Уиллиаму порицание. Потому что еще были сказки, которые повадилась рассказывать за ежедневным уроком в женских покоях внезапно присмиревшая и на диво покладистая княжна. Старательно вышивала — и рассказывала эти самые сказки про выбор истинных, про то, как сливаются воедино две души и неважными становятся все прочие законы, как нельзя разомкнуть объятия, встретив того единственного, что предназначен тебе. О сказках первым прознал Илим, он же привел Уилла, тайком послушать их. Прячась в тени глубокой ниши в коридоре, словно тать в собственном замке, Уиллиам слушал и кусал губы, чтобы не выдать себя. После, уже в кабинете, задумчиво перебирал свитки тростниковой бумаги, не видя написанного, анализировал. Илим сидел у камина, подогнув длинные ноги, смотрел в огонь и улыбался, дожидаясь его выводов.       — Как думаешь, крыло мое, чего она хочет от меня?       Илим развернулся, вытянулся на медвежьей шкуре, подпер голову рукой.       — Привычного ей, конечно. Княжна не из тех кротких дев, что будут выстилать пухом родовое гнездо и терпеливо высиживать яйца.       Уиллиам рассмеялся: южанин, общаясь с ним, постепенно перенимал привычные лебедям обороты речи, и из уст степного жеребца они звучали довольно странно, как и то, что говорилось, в общем-то, о медведице. Илим слегка нахмурился, соображая, о чем смех, потом тоже усмехнулся и покачал головой:       — Ты понял меня, мой тан.       — Понял, Илим, понял. Но не знаю, что скажет мне разбойный князь по истечении срока, когда вместо кроткой жены я привезу под свадебную ленту ему ту, которую впору будет назвать десятником.       — Сотником, — усмешка Илима стала шире. — Десятник для княжны — слишком мелко.       — Илим-Илим, крыло мое, на что ты меня толкаешь?       — Может, именно такая медвежонку и нужна?       — Ты спрашиваешь меня? Это ведь ты с ним сколько там лет провел, до последней шерстинки узнал.       — Семь. Почти восемь даже. И я думаю вслух.       Уиллиам поднялся с кресла, отложив очередной свиток, прошел к камину и сел рядом с Илимом, властно прижав ладонью его к полу, не давая подняться. С некоторых пор он приобрел привычку запирать двери на крюк, чтоб никто не мог войти. Вся челядь и без того догадывалась, отчего Илим перестал носить сорочки с распахнутой шнуровкой, но одно дело догадываться, а совсем иное — увидеть.       — Лежи. Ты учишь меня мечному бою…       — Хочешь, чтобы я взялся учить и ее?       — Если мы договоримся с княжной, — улыбнулся Уилл, думая, что нужно будет приложить изрядно старания, но подвести строптивицу к мысли, что махать мечом хорошо, но и все прочие умения, полезные будущей княгине, ей следует приобрести.       — Уверен, ты договоришься.       — Да… Илим, я отправил письмо госпоже Иоланте Изольд.       Илим чуть прищурился, глядя на него с каким-то странным интересом и, как казалось Уиллу — с одобрением.       — Думаю, скоро ты получишь ответ, мой тан.       Уиллиам наклонился, целуя его, словно пытался стереть с сухих губ привкус горечи. Они оба прекрасно знали, что есть «хочу», а есть «должно». И в жизни тана второго всегда будет много больше, чем первого.