Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Уиллиаму понадобился еще день на то, чтобы обдумать разговор с княжной. Он понимал, что не может позволить девчонке ставить себе условия. Уступка ей не должна выглядеть именно как уступка, слабина с его стороны. Не хотелось ему и прямо показывать благодарности за то, что она сделала. Вообще эту тему — истинности и их с Илимом отношений — он желал обойти молчанием настолько полным, насколько это было возможно. Потому и обдумывал столько времени именно этот разговор, чем бы ни занимался в тот день — в разуме все равно крутились мельничным жерновом мысли. И результат казался ему достойным. Вечером, расплетая Илиму косу, он поделился с ним решенным — и тот, помолчав, улыбнулся:       — Ты мудр, мой тан.       Уилл слегка вздохнул.       — Пока еще нет, Илим, пока еще нет. Всю мою «мудрость» я черпаю из чужого опыта — отцовского ли, твоего ли.       — Уменье отыскать средь горьких трав       Былинку сладкую — является не сразу.       В сухой степи сыскать с водой прохладной кладезь       Сумеешь, тысячу испив сперва отрав.       Сложить слова, чтоб доказать, что прав –       Научишься, впустив чужую мудрость в разум.       — Ох, Илим!       Уилл покосился на сундук, где лежал свиток и стояло перо в маленькой чернильнице. Он уже привык записывать эти короткие, но так ему нравящиеся руб-ай-хайят, лелея мысль сохранить их для потомков. Может быть, для самого Илима они не имели такого уж большого значения, но Уиллиаму казалось, что их должно бережно собрать и донести до будущих поколений. В каждом таком шестистишии поблескивал крохотный самоцвет мудрости его избранника, и терять их отчаянно не хотелось. Он дораспускал черный текучий шелк, прочесал его пальцами и все же не утерпел, боясь забыть эти строки до утра. Сам он был напрочь лишен какого бы то ни было поэтического дара, и запоминал что песни, что исполняемые заезжими менестрелями баллады с трудом.       Записав, он вернулся в постель, потушив единственную свечу, стоявшую там же. Не было нужды в ней, чтобы отыскать губы любимого, не требовалось видеть, как откликается на ласку его тело — довольно было слушать, как учащается дыхание Илима, как вспыхивает в его чувствах огненными искрами желание. Уилл спускался поцелуями от его губ к горлу, к груди, ловил губами дрожь сильного тела, его жар, напряжение мышц под кожей, наслаждаясь щекотными прикосновениями вороного руна и пряным ароматом тела — и пьянел без вина.       — Мой… Уилл… Кхайрэт!       Пьянел от того, как выгибало ему навстречу Илима, стоило только притронуться первой, легкой, чуть заметной лаской к его естеству, гордо вздымающемуся навстречу. От вкуса, не сравнимого ни с каким иным, от власти, что Илим давал ему над собой. И потому, зная, что волен сделать все, что угодно — был осторожен. Ровно до тех пор, пока не ловил невысказанное словами, но внятное в мешанине чувств желание большего. Большей страсти, приправленной толикой остроты от сжавшихся на соске зубов, от оставленного на бедре укуса, от вторгающихся в тело пальцев, торопливо окунутых в плошку с маслом.       — Кхайрэт!       Терпение, так старательно собираемое к вечеру, истощалось, таяло, заставляя дрожать и кусать губы — свои ли, Илима. И все же его хватало, чтобы дождаться хриплого стона, вырывающегося одновременно с захлестывающими бедра ногами:       — Ассу байна, кхайрэт!*       — Ты мой, Илим…       — Мэнэх… мэнэх, кхайрэт!**       

***

      Велья, начав свою игру, ждала… Да и сама не знала, чего именно ждала: знака, каких-то особенных действий от тана Сигниса, чего-то еще? Сперва ей казалось, что он должен был едва ли не за столом при всей челяди и домочадцах высказать свою благодарность. Потом, проглотив первую жгучую обиду, когда Уиллиам и этот его жеребец появились в большом зале, но так ничего и не сказали, поразмыслив, она заставила себя молчать. Смотреть, слушать, рассказывать сказки — уже не могла отступиться, упрямо продолжая делать то, что было задумано, но не зная, как бы так подгадать момент и… И что делать-то? Прямо заявить, что знает о связавших Уиллиама и Илима узах? Щеки вспыхивали только от одной мысли о таком. Нет, нет, она не могла. Вернее, могла, но это все-таки было стыдно. Ей даже слова не шли на ум. Снова просить освободить ее от нудных и бессмысленно-скучных уроков рукоделья? Тоже нет. Она — дочь князя, ей не пристало унижаться!       А еще она никак не могла выбрать время и место для разговора, даже если бы придумала, что сказать. Ей просто невместно было начинать беседу первой и на бегу. Сейчас, именно сейчас она больше не могла в любой момент подойти к Уиллиаму и заговорить, потому что ее статус с «гостья» сменился на «воспитанница». Второй причиной было то, что она не могла просто так взять и сломать столь тщательно вылепливаемый уже две десятицы образ примерной княжны, смирившейся со своим будущим и согласной на настоящее. Хотя Велья подозревала, что это был смехотворный срок для того, чтобы ей поверили. Она слишком долго вела себя так, как привыкла, слишком долго сопротивлялась переменам и требованиям. Понадобится вдвое больше времени, чем она уже провела в Белой заводи, чтобы доказать, что она изменилась. Играть так долго… она просто не выдержит. Уже сейчас ей хотелось запустить проклятые пяльцы в окно, разорвать тонкое полотно с неумелой и откровенно кривобокой вышивкой на мелкие лоскутки и выбросить прочь тонкие костяные иглы, исколовшие ей все пальцы. А потом топать ногами, словно дитя, и кричать, зажмурившись и сжимая кулаки.       Острая игла снова впилась в подушечку, словно в наказание за невнимательность. Велья сунула палец в рот и замычала от невозможности выразить свои чувства словами: хорошо воспитанной княжне не полагалось не то что повторять — знать такие. Ей и пальцы в рот совать не полагалось, но вести себя совсем уж безупречно Велья не могла, ее натура требовала хоть какого-нибудь, хоть маленького — но бунта. Перед нею на рабочем столике лежали три наперстка, но она так и не научилась шить с ними, и без того держать в руках скользкие, отполированные до блеска тонкие иглы было неудобно, с наперстками же ее пальцы и вовсе начинали казаться совершенно неуклюжими.       Велья не смотрела на работающих рядом с ней девиц и женщин, но и без того знала, что старшие глядят неодобрительно, а младшие — еще и насмешливо. Да, среди них она была настоящей неумехой, и ее кривобокие вышивки следовало бы спороть и не позориться. И подрубленные ею простыни и утиральники выглядели просто отвратительно, косые швы стягивали ткань, из-под подворотов торчали нитки и неряшливые узлы… Велья поймала себя на том, что горбится и опускает голову, выпрямила спину. Нет уж, пусть она — плохая рукодельница, но чувствовать себя виновной за это она не будет. Какая есть!       В солярий, где они работали, тихонько просочилась какая-то девчушка, подошла к старой Магрете, что-то прошептала ей на ухо. Велья, сосредоточенная на своих нелегких мыслях, не успела уловить ни слова, да и не старалась. Мало ли, что там понадобилось от Магреты кому-то. И потому не сразу поняла, что обращаются уже к ней. А когда поняла — сердечко на мгновение екнуло и замерло, а потом забилось так быстро и больно, что перехватило дыхание. С ней хочет говорить тан? Да-да, сейчас!       Магрета шла чуть впереди, и даже ее спина выражала недовольство тем фактом, что на самом деле дорогу к кабинету тана Велья знала. Хотя, она могла и ошибаться — может, старуха была недовольна тем, что пришлось прервать урок с девицами и оставить их в солярии без присмотра? Ну, или тем, что тан пожелал поговорить с Вельей, а на взгляд Магреты, никаких бесед юная княжна не заслуживала? Велья ждала этого разговора, но сейчас все давным-давно заготовленные и даже отрепетированные фразы вылетели из ее головы. Особенно после того, как увидела, кто еще находится в кабинете. Взгляд сам невольно скакнул с некрасивого на ее, Вельи, вкус, лебедя на черногривого жеребца, даже в человеческом облике казавшегося воплощением вольного степного ветра. И прикипел к выглядывающей из-под плотно зашнурованного ворота темной, багрово-лиловой отметине, в которой угадывался след от зубов. А после — к слишком уж ярким губам. Поднять глаза выше Велья не осмелилась, опасаясь, что тогда вообще сгорит от смущения. Одно дело — подглядывать за слугами в родном замке, зная, что тебя не видно и не слышно, а совсем другое — столкнуться вот так, лицом к лицу. Велья почти разозлилась и на себя, за это смущение, и на Уиллиама — мог бы хоть ради приличий отослать любовника из кабинета! Злиться на Илима у нее отчего-то не получалось.       — Леди Велья, — Уиллиам кивнул, скупым жестом указал на обитый кожей табурет у стола.       Магрета замерла у двери, спрятав руки под крахмальным передником и опустив голову. Ее дело было привести воспитанницу и остаться в кабинете гарантом благонравности всех присутствующих. Велье отчего-то захотелось остаться рядом с ней, хотя эту старуху она недолюбливала с первого же дня своего пребывания в Белой заводи. Но пришлось пройти и сесть, куда было приказано, расправить юбки и сложить руки на коленях, изображая примерную девицу. Правда, «примерной» не стоило бы смотреть прямо в глаза мужчине, пусть ему и немногим больше, чем ей самой. Но опускать голову, словно провинившееся дитя, Велья категорически не желала.       В глазах лебедя невозможно было прочесть никаких чувств. Черные, непроницаемые, они казались Велье двумя полыньями в голубоватом льду. Поединок взглядов она все же проиграла, опустила свой чуть ниже, замечая такие же яркие, словно чуть припухшие губы. Уши вспыхнули, а к щекам прилила кровь. Зачем только она посмотрела!       — Леди Велья.       Голос Уиллиама вернул ее назад, на грешную землю, заставил снова вскинуть взгляд, только чтобы не смотреть, как эти губы шевелятся, произнося слова.       — У меня было достаточно времени, чтобы обдумать ваши занятия на то время, пока в замке не появится женщина, у которой вы смогли бы научиться тому, что потребуется вам в замужестве.       Велья с силой вцепилась в оборку передника, заставляя себя молчать и слушать.       — Краснояр, замок вашего нареченного — немногим больше Белой заводи. И так же как мой дом, требует многого труда для поддержания порядка. На плечи хозяйки всегда ложатся заботы по управлению челядью, по распределению припасов, по приему гостей, и еще многое и многое другое. Сейчас всем этим занимается Сандра. Я хочу, чтобы вы, леди Велья, приняли на себя роль ее помощницы. Это поможет вам в будущем управляться с хозяйством Красного яра.       Велье пришлось прикусить язык, чтобы промолчать, видя, что он еще не закончил, хотя хотелось ей высказаться… Ох, как хотелось!       — Но кроме этого… Кроме этого, Краснояр — это крепость. Времена сейчас неспокойные, особенно вследствие того, что случилось весной. И я боюсь, что уже осенью покоя и землям князя Беара, и Интору не будет. Слишком уж лакомый кусок оказался в руках вашего жениха. И слишком мало сил у него, чтобы удержать его весь. Кроме того, всем соседям известно, что у князя Рэндолла осталась только дочь, вы. А вы — ключ к Интору-на-Коне. И заключенное меж князем Беаром и вашим отцом соглашение — отнюдь не станет тем, что остановит желающих прибрать вас к рукам вместе с землями и замком. Я боюсь, покоя не будет и Видвуду. И продлится это все те четыре с хвостом года, что вы будете оставаться на моем попечении. И я не уверен, что у князя Гвиона достанет сил, чтобы защитить и свои земли, и прийти на помощь Видвуду, особенно если нападут разом и на него, и на нас.       Уиллиам помолчал, глядя на нее, словно давая время осмыслить. Чуть заметно кивнул и продолжил, так и не дождавшись никакого ответа:       — И если случится так, оружие в руки возьмут все, и мужчины, и старики, и дети. И женщины.       Велья аж вперед подалась, распахнула глаза, и понимая — и боясь, что ошиблась в этом понимании. Но снова молчала, уже зная: это молчание лишало ее всех преимуществ, самого права просить и требовать чего-то. Потому что — сам даст, своим приказом — позволит и обяжет.       — Илим будет обучать детей Белой заводи, меня и вас. Тому, чему сочтет нужным научить сам.       Он не спрашивал, согласна ли она, а Велья постаралась не выказать желания немедленно запрыгать, голося, как получивший леденца на палочке ребенок. Конечно, она была согласна! Даже если за уроки настоящего мечного боя придется платить прилежанием и послушанием в других, исконно женских занятиях — согласна!       — Думаю, завтра вам можно будет приступить, леди Велья.       Она поднялась, посмотрела на него, оглянулась на Илима и хрипло от переполняющих душу чувств спросила:       — Сэр Уиллиам, можно — просто Велья? В учении ведь так будет удобнее?       Краем глаза она видела, как дрогнули плечи поспешно отвернувшегося к камину южанина. Уиллиам же, храня на лице совершенно серьезное выражение, только самую капельку прищурился и кивнул:       — Можно. _______________________ * - Ассу байна - прошу (хинсу) ** - Мэнэх - навеки (хинсу) Слова хинсу Кот придумывает, беря за основу о-о-очень сильно искаженный монгольский язык.