Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Иоланта Северн никогда не забывала, из чьего гнезда вылетела, что бы там ни твердил дед, злившийся до белого каления на нее за то, что посмела пойти против его воли. Альбин Изольд считал, что после смерти мужа ей следовало взять в охапку детей и вернуться под его крыло, бросив все на волю кого-то, кого он там хотел назначить в их с Лиамом надел старостой. Забыть о самостоятельности, о том, что привыкла сама вести дела, о ее собственном гнезде. Дед был слишком уж властным вожаком, и Иоланта до сих пор, вот уже тринадцать лет, не могла понять, как ей удалось отстоять право остаться без метки старшего в роду. Метки, которую наверняка не смогла бы перебить и брачная.       Перебирая в непривычном для нее беспорядке сваленные на столе грудой письма, Иоланта даже не всматривалась в написанное. Перед ее мысленным взором вставали воспоминания, до сих пор не потерявшие болезненной остроты и четкости. Помнила, как их всех — и девчонок, и мальчишек — без жалости секли розгами за малейшее непослушание. Помнила, какой наутро после своего восемнадцатого дня рождения вышла из спальни деда старшая, любимая и обожаемая сестра. Помнила, как та покорно и безучастно согласилась на брак с лебедем вдвое старше себя. Инесса так и не смогла подарить нелюбимому мужу дитя — что-то случилось с яйцом еще в утробе, и это убило сестру. Даже на погребальный костер ее положили, наглухо замотанную в белое полотно. Иоланта помнила, как, обессиленная рыданиями, никак не могущая уложить в голове то, что любимой сестренки больше нет, скорчилась в кустах под широкими окнами чужого дома, не зная, где еще можно приткнуться. И разговор деда с едва овдовевшим зятем. И договор, что ее отдадут взамен сестры, как только переступит порог совершеннолетия. В тот момент ужас от потери прочно связался в ее сознании с этим перевертышем, и Иоланта все следующие три года была уверена: она умрет точно так же, как умерла сестра, если ее принудят выйти за него замуж. А ее принудят, стоит только подставить шею под метку деда — и его воля станет законом.       Иоланта не любила своего мужа. Но он, Лиам, безоглядно влюбился в нее. И она воспользовалась его чувством, чтобы сбежать, вырваться из неумолимо надвигающегося кошмара. Их поженил сам князь, снизойдя до просьбы одного из своих дружинных. И дед не посмел пойти против воли князя Родерика, даже выделил им крохотный надел. Лиам не был даже десятником — слишком мало в нем было воли и желания выделиться. Он и воином-то не слишком хотел быть, но пришлось, слишком частыми стали набеги северян, чтобы оставаться в стороне. Он был крепким и сильным, ее Лиам. За то и попал в дружину. Он был надежным, за то и оставался в ней. Он был хорошим лучником… Это не спасло его три года назад. Он был хорошим мужем: верным, любящим, заботливым, он был чудесным отцом. Был.       Три года назад она повязала голову черным наметом и приготовилась защищать осиротевшее без Лиама гнездо. И ей почти удалось, почти — если б не весенний набег. И пусть проклятые северяне обошли стороной земли князя Родерика, тот все же встревожился. И повысил оружную подать, велел отправить в дружину каждого третьего мужчину, достигшего совершенных лет и не старше пятидесяти. Без мужиков, вернее, без тех, кого пришлось отправить, они справятся. Но вот собрать подать Иоланте было попросту не с чего. Прошлой осенью случился пожар, спешно отстроили один общий дом на погорельцев, сейчас надо было ставить избы, а за лес еще следовало заплатить в княжескую казну. Оставить людей без крова? На это Иоланта пойти не могла. Не заплатить подать князю? О, конечно, за нее заплатит дед… И тогда ей не останется иного выхода, кроме как подчиниться его воле.       Что-то она все же делала не так, не то. Десять лет Лиам как-то ведь сводил концы с концами, и деньги оставались на всякое… Иоланта придвинула к себе тяжелую расходную книгу, пролистала ее, скользя взглядом по строчкам и столбцам. В позапрошлом году пало почти все поголовье свиней, пришлось закупить на ярмарке хоть по одной свиноматке на двор. Влетело в круглую монеточку. Может, не стоило тогда делать широких жестов? Но сало и щетина — это чуть не основной доход ее надела… А тут такая беда, да не простая: мясо и сало у павших свинок оказались негодными в пищу, словно пронизанными тонюсенькими черными ниточками. Что это — болезнь или яд — Иоланта не смогла определить, так что все туши пришлось сжечь. Над селом неделю стоял дух горелой свинины, аж тошнило после, стоило учуять хоть похожий запах.       Сейчас ей казалось, что все это неспроста. Пожар тот же взять: с чего загорелось? Да еще и на три дома перекинулось так быстро, что люди только детей похватать успели и скотину вывести — а уже стрехи заваливаться стали. Поджог кто? Мысль зудела и зудела, словно надоедливый комар над ухом. И с каждой минутой начинала казаться все более весомой. Значит, поджог. Кто и зачем? Иоланта обхватила голову руками, стискивая ноющие виски. Да знала она, знала, и кто, и зачем. Точнее, по чьему приказу и с какой целью. Только вот понятия не имела, что теперь делать. Куда ни ступи — всюду бочаги, ее загнали в болото, из которого самой не выбраться. Как говорила когда-то одна старая урусска, невесть каким ветром занесенная в их края, «ни тына, ни перетынка». Неужели осталось только сдаться на милость того, кто и устроил ей это болото? На милость, которой теперь, по прошествии трех лет своеволия и непокорства, не будет…       В дверь осторожно поскреблись.       — Госпожа Иоланта, там чужой дружинник. Говорит, письмо вам привез.       Иоланта стиснула край намета. Что еще за чужак, от кого письмо?       — Проведи ко мне, Занна.       Сейчас и узнает.       

***

      Велья добралась до постели и как подрубленная повалилась на меховое покрывало. Хотелось плакать, но даже на это не было сил. Даже мысли в голове были тяжелые-тяжелые, как камни, и перекатывались с каким-то глухим гулом.       «Что, хотелось тебе настоящего оружного боя? Что ж не радуешься, княжна?»       До оружия, к слову, Илим пока что не допускал никого, кроме тана. Остальных — два десятка разновозрастных детей, и девчонок, и мальчишек, — он третировал какими-то совершенно ненужными, на взгляд Вельи, уроками. То заставлял бегать по прибрежным ложкам, то носить воду, то таскать глину и лепить из нее прямо на себе какие-то непотребные черепки, которые потом еще и просто так нельзя было снять. Черепки эти, зашитые в кожу, сегодня Илим им на руки-ноги и навесил. И заставил в таком вот виде снова бегать. Велья, пропустившая мимо ушей слова о том, что ремешки надо затянуть так, чтоб не болталось ничего, в первый же час стерла себе до кровавых ссадин оба запястья и левую щиколотку. Сейчас кожу немилосердно щипало: надо было бы сперва сходить в купальню, смыть с себя пот, но…       «Может, отказаться? Ну его, этот оружный бой! Пусть им мужчины занимаются, а я девица. У меня кожа тонкая, и силы такой в ногах нет, как у Уиллиама…».       Велья вспомнила, как смотрела во все глаза на юного тана, который в одних портках висел вниз головой на толстом суку, уцепившись за него только ногами. Висел-висел, а потом как давай пополам сгибаться, да еще и Илим ему в руки камень какой-то дал, и камень тот надо было к груди прижимать. Велья чуть не сгорела со стыда, но отвести взгляд от Уиллиама не могла, забыв о собственном упражнении. Да и не она одна, что уж тут. Но дело было не в том, что юный тан в непотребном виде перед детворой показывал свою силу. Дело было в том, что Велья, глядя на него, видела, почему-то, совсем другого оборотня. И продолжала его видеть даже тогда, когда Илим, заметив, что ученички отлынивают, а, скорее, дав им наглядеться, гаркнул и посулил утроить урок.       «А вот как возьмет тебя жених за руку, так и сломает еще нечаянно».       Велья со стоном приподняла голову, чтобы посмотреть на свои руки. Да, печальное было зрелище. Это ж разве руки княжны? В царапинах, заусенцах, с взявшимися корками мозолями и черной каймой грязи под ногтями.       «Фу… В купальню!»       Сползти с кровати было почти невозможно, но Велья, чуть ли не зубами вцепившись в это самое «почти», заставила себя шевелиться. До исходящей ароматным паром бадьи она дошла, и даже не опираясь на стенки. Хотя помощь с помывкой волос приняла с радостью — поднимать руки к голове было все-таки больно.       

***

      Гонцом, доставившим письмо, оказался незнакомый дружинник. Иоланта не могла похвалиться тем, что знала многих из дружины князя Родерика, но тех, кто останавливался в их деревушке во время объезда границ — запоминала и в лица, и по именам. Этого она никогда не видела. На то, чтобы понять — почему — ушло еще несколько мгновений. Простой дорожный плащ, изрядно припавший пылью, как и сапоги, и штаны, и кожаная куртка, проклепанная крупными бляшками там, где не была нашита на кожу кольчужная сетка. И ворот плаща скрепляла бляха в виде щита с тремя цветками озерного лилейника. Иоланта мельком удивилась: что тану Видвуда могло понадобиться от нее?       Дружинник отвесил ей учтивый поклон и снял с пояса узкий футлярчик. Иоланта оглядела нетронутую печать с оттиском все того же герба, развернулась к столу и аккуратно поддела сургуч кончиком узкого хищного кинжала, который ей когда-то подарил муж. Эту мизерикордию было удобно прятать в рукаве или в корсаже платья. Вынув свернутое в трубочку послание, она снова испытала удивление: вместо грубоватой тростниковой бумаги то было написано на листе тонкого, ровно обрезанного пергамента. Дорогое удовольствие, она бы себе такое позволить не смогла. А значит, еще не прочтя, можно было догадаться, что послание несет в себе нечто важное и… официальное? Иоланта посмотрела на замершего у двери дружинника, кивнула:       — Иди, Занна укажет тебе, где можно отдохнуть, и накормит. Ответ будет завтра.       — Мой тан просил передать, что не торопит с ним.       Иоланта постаралась не выказать удивления.       — Сэр Файнрик весьма великодушен… — и запнулась, глядя на помрачневшего мужчину.       — Сэр Файнрик погиб в битве при Инторе-на-Коне. Таном Белой заводи сейчас его сын, сэр Уиллиам. Письмо от него. Вы читайте, госпожа. Если будут вопросы — я отвечу, по слову тана, как велено.       Иоланта кивнула, но за письмо взялась все же только тогда, когда дружинник вышел. И почему-то у нее подрагивали руки, когда разворачивала пергаментный свиток. Мысли скакали, как водяные блохи, не давая сосредоточиться на словах, выведенных четким, твердым почерком, с резковатыми росчерками и хвостиками у букв. Этот почерк напоминал ей другой — столь же твердый, хотя и крупнее, грубее, что ли? Дедов. Это неприятно резануло по и без того натянутым нервам, Иоланте пришлось отложить письмо и налить себе воды, накапав в бокал успокоительной эссенции. Этак она совсем разучится держать себя в руках, прибегая к помощи трав всякий раз, когда ситуация будет выходить из-под контроля. Неприемлемо!       Но травы все-таки помогли успокоиться, и она, глубоко вздохнув, снова взялась за письмо, наконец, вчитываясь в написанное. С тем, чтобы через несколько минут, перечитав трижды, откинуться на спинку кресла и расхохотаться. Смех очень скоро перешел в рыдания, но это не было истерикой. Просто так из Иоланты выходило крайнее напряжение последних трех лет. Успокоившись, вытерев лицо влажным полотном, она снова села за стол и решительно схватилась за перо. Возможно, она пожалеет об этом. Возможно, после она будет чувствовать себя предавшей людей, которые тринадцать лет ей подчинялись. Но сейчас ее решение казалось правильным.       Утром следующего дня гонец тана Сигниса отправился в обратный путь с ответом, который, Иоланта была уверена, изменит многое.