Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Удивительно, как мало и одновременно много вещей оказывается у человека, когда жизнь заставляет покинуть насиженное гнездо и отправиться в путь. Иоланта рассматривала тщательно увязанный в дерюжные и кожаные мешки скарб, тихо покачивая головой. Дети, еще какие-то сутки назад взволнованно бегавшие по дому и мешавшиеся под ногами у дворни, притихли и сидели на лавке перед домом, как два нахохлившихся птенца. Впрочем, Айвен вскоре выпрямился и очень знакомо тряхнул головой, напомнив Лиама.       — Матушка, вы уверены, что они приедут именно сегодня? Занна уже собрала все наши вещи и даже вынесла перины на тын! А на чем мы будем спать?       Иоланта вышла, так и не затворив широко распахнутую дверь, через которую то и дело сновали слуги, вынося подушки и перины, корзины и сундуки.       — Уверена, Айвен. Тот, кто ведет посланный за нами отряд, прислал мне голубя, так что вот-вот будут. А вы готовы ехать?       Она не собиралась оставаться здесь еще на одну ночь, хотя наверняка люди тана Сигниса будут не особенно рады тому, что придется отправиться тотчас, может, только и поев, пока дворня грузит последние вещи. Потому что вчера вечером в голубятню прилетели сразу два голубя, и сизо-черный нес совсем не радостную весть: в ответ на ее письмо об отказе от управления наделом сюда, в Щетинку, отправился сам тан Изольд. Встречаться с дедом Иоланта не хотела до задавленного на выдохе отчаянного крика. Боялась. После всех этих лет, после всех усилий Лиама отогреть ее и вытравить из ее сердца страх перед вожаком лебединой стаи Изольдов — все равно боялась. И снова вспоминался тот вечер, вернее, ночь, когда не лебедицей — испуганной пичужкой выпорхнула через окно, почти свалилась на руки Лиаму, умоляя чуть слышно: «Увези меня, увези отсюда!». То была последняя ночь перед ее восемнадцатилетием, и следующая должна была стать… Иоланта не знала — чем, для нее это был кромешный ужас. Она не понимала, зачем дед делал это с собственными внучками, да и с внуками тоже. И с детьми — если судить по тому, как отводили глаза все, кто попадался ей на пути перед этим днем. Утверждал свою власть? Да все и так знали, что главнее деда — только князь, и то не во всех вопросах. Тешил какие-то глубинные, низменные инстинкты? Она не знала и не хотела знать. Просто никогда, ни за что бы не позволила Альбину Изольду сделать то же со своими детьми. Никому не позволила бы.       Поэтому, наверное, старалась утешить Элену, у которой в селе было полно подружек, и которая в последние дни, поняв, что решение окончательное, почти постоянно куксилась и норовила убежать со двора. Айвен воспринял все гораздо лучше, ну так ему и лет было уже двенадцать, не ребенок. И сын почему-то гораздо лучше понимал мотивы Иоланты, наверное, чувствовал ее страх на том уровне, что связывает птенца и мать, как неразрывные нити. Он был спокоен. Удивительно спокоен, и это заставляло немного разжиматься тиски страха, сковывавшие сердце Иоланты. Айвен, ее первенец… Он словно взял себе самое лучшее от обоих родителей: она видела в нем силу и надежность Лиама, свое упорство, но и готовность к изменениям. Он был водой: не застойной и тинистой озерной, а мощным разливом глубокой и спокойной реки, которую не остановить никакими плотинами, но которая обойдет каменистый отрог и будет медленно, но верно подтачивать его, пока не выправит русло. Какой будет Элена, сказать было пока еще трудно. Но Иоланта знала: дочь сейчас словно пригасший под дождем костер, исходит искрами, потом спрячет огонек под пеплом, а когда непогода минует — выметнутся первые прозрачные язычки, а там и разгорится, запылает ярко. С чего были такие сравнения? Да кто ж его знает. Наверное, заразилась от Лиама, муж умел сказать так, что картинка воочию рисовалась.       — Едут, едут, госпожа! — от ворот промчался, поднимая пыль, босоногий «гонец», отряженный следить за дорогой. — Два штандарта, госпожа!       Сердце больно трепыхнулось и замерло на долгий-долгий миг.       

***

      — Я должен быть там.       Вот так просто, не спрашивая, не приказывая — ставя в известность. Илим тряхнул челкой: в Уиллиаме говорило что-то большее, чем желание увидеть, наконец, ту, что станет хранить его гнездо. И он был прав, сам Илим чувствовал, что прав его тан: надо.       — Передай приказ: полусотне вздеть брони.       Сердце подскочило аж к горлу, захолодели на мгновение ладони. Илим не показал виду, коротко поклонился и вышел.       Сперва он думал ехать сам, взять с собой десятку, ну, две. Вряд ли будет большой обоз у госпожи Иоланты, дважды мотавшийся в Щетинку гонец не зря смотрел во все глаза и слушал во все свои волчьи уши: село небогатое, дом старосты откровенно беден, без меры опрятен, полнится гордостью и честью, которые, как богатые гобелены, скрывают эту бедность. Во второй приезд гонец привез госпоже клетку с почтовыми лесными голубями. И увез с собой такую же, с мохнатыми черно-серыми, с алыми глазками, птицами. Лето напролет голуби не знали устали.       К выезду было все почти готово, утром в путь — и тут такое. Полусотне в полной броне по жаре трястись придется вряд ли, это из Белой заводи они выйдут боевым строем, по Видвуду и краю земель покойного князя Рэндолла проедут спокойно, везя кольчуги и шлемы при седлах. Но на земли тана Изольда Уиллиаму зачем-то нужно вступить во главе боевой дружины.       Илим передавал приказы, жестом прекратив все расспросы. Приказы тана не обсуждаются. Иона только кивнул и гаркнул, развернувшись, общий сбор. Две десятки уже готовы, еще три отобрать, на все про все — вечер.              Управились. Полусотня на рассвете выстроилась походным порядком, по три, впереди — сигнальщик, хорунжий и полусотник. За ними, в промежутке, мало чем отличимые, Илим и сам тан. Разве что по шлему и различить, кто дружину ведет: такие, пернатые, с клювастой маской-забралом, были только у тана Сигниса и его наследника. Погибшего на поле боя тана Файнрика на погребальный костер положили как полагалось, в полной броне, только без плаща. В этом-то плаще, темно-синем, с которого тщательно вычистили кровавые пятна, Уиллиам сейчас и ехал.       Прогрохотали копыта по мосту, недлинная колонна очень скоро скрылась за стеной леса.       — Леди Велья, шли бы вы в замок, — сотник, так же провожавший своего тана, стоя на стене, подошел, остановился в двух шагах.       Велья кивнула, но с места не сдвинулась. Ее одолевали горькие воспоминания и опасения. Всего полгода назад к стенам Белой заводи такой же малой боевой дружиной подошел князь Гвион Беар. Для Вельи это плотно сплелось в болезненный клубок с тем, что было дальше: смерть госпожи Фелиции, известие о гибели отца. Сейчас ей было страшно: юный тан Сигнис не просто так, удаль молодецкую потешить, отправился. Не ездят за сговоренными невестами с боевыми полусотнями женихи просто так!       — Сотник Герид, с ними ведь все будет в порядке?       Герид колебался всего-то мгновение, прежде чем шагнуть на эти два шага ближе, обнять девчонку, погладить заскорузлой от меча ладонью по заплетенным в самую простую косу волосам.       — Не тревожься, дочка, все будет хорошо.       И стоял, гладил, давал выплакаться, наверное, в первый раз с самой весны.       

***

      Два штандарта. Иоланте не нужно было разжевывать, и без того понимала: посланный за нею отряд не успел разминуться с дедовым. Страх скручивался внутри в раскаленную струну, страх заставлял сжиматься в ощетинившийся перьями комок. Гордость — расправить плечи, выпрямить спину, поднять голову. Она так и замерла на ступеньках высокого крыльца, опустив руку на плечо сыну, подхватив невесть как оказавшуюся рядом дочь на локоть. Дрогнуло и попустило в тот момент, когда в распахнутые ворота вошла первая тройка верховых — под синим штандартом с серебряными лилиями. Осталось только удивление: как умудрились оттереть, заставить глотать пыль из-под копыт дедову дружину? И оно рассеялось, когда рассмотрела, какой отряд послал жених. Когда сдержанно засверкали из-под синих плащей брони, забликовали начищенные шлемы.       Во двор въехали всего пятеро, спешились и вовсе только двое. Остальные же — Иоланта готова была рассмеяться — развернули узкий полумесяц, перекрывая путь к воротам живой и весьма грозной стеной. Никто рук на поясе не держал, но единым движением синие плащи с одного плеча откинулись за спину.       Те, что спешились… Иоланта, еще не видя лиц, удивленно подалась вперед. Что в них было такое? Отчего шли так, словно были одним целым, дышали в унисон, двигались, как одно? Разом подняли руки, разом сняли шлемы… И нарушили единство, когда один шагнул вперед, а второй — чуть вбок и за его спину, без слов раскрывая сверкающей вспышкой понимание.       — Светлого дня, моя госпожа Иоланта.       — Светлого дня, тан Уиллиам.