Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Уиллиам был готов к тому, что тан Изольд будет очень недоволен присутствием на его земле чужого вооруженного отряда. Был готов к тому, что, возможно, этот лебедь будет проявлять свое недовольство громко. Но даже ему с трудом удалось подавить желание присесть и прикрыть уши, когда раздался этот трубный вопль:       — Иоланта, ах ты тварь недохезанная!       Взревевший в груди огненным смерчем гнев помог устоять, а отражение этого гнева в глазах Илима и его сжавшиеся до скрежета металла о металл кулаки — отрезветь. Илим сейчас словно забрал себе весь его гнев, оставив рассудок холодным, чистым и спокойным.       — Госпожа моя, вы готовы?       — Да, сэр Уиллиам.       А вот ее голос дрогнул, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы понять: оскорбление ее задело. Испугало или именно оскорбило — разберется потом, с помощью Илима. Что-то он такое знал, его мудрый, но иногда слишком скрытный возлюбленный и советник.       — Крыло мое, помоги госпоже и детям.       Уиллиам церемонно склонил голову, развернулся и взлетел в седло. Выслал Ягодку вперед, и стена его воинов сомкнулась за спиной снова. Пропускать дружинников Изольда во двор, где сейчас слуги быстрыми мышками загружают последние узлы на телегу, он не собирался.       — По какому праву вы оскорбляете мою невесту, сэр Альбин?       Слава Прародителю, голос не подвел, хоть и звучал далеко не так внушительно, как у взбешенного тана Изольда. Удивительно, но им удалось въехать в село первыми, и при том не подгоняя лошадей. И за то тоже благодарность Прародителю Уилл мысленно воздал сполна. Ему совсем не хотелось общаться со старым лебедем, о повадках которого немного просветил по пути Илим. Не вышло бы мирного разговора. Его и сейчас не выйдет, вон как наливается багрянцем рожа старика.       — Невесту?! Эту-то блядину бесстыжую?!       — Придержите язык, тан Изольд.       «Крыло мое, помоги сохранить холодную голову!»       Мысленная мольба не осталась безответной, душу словно облёк ледяной панцирь, замораживая гнев.       — Да ты! Желток на клюве не обсох меня учить!       Уиллиам видел: сколь бы велик ни был гнев старика, но за его спиной было только десять дружинников, и ни один даже не потянулся к оружию. Ни на ком из них не было кольчуг, разве что десятник щеголял при кожаной кирасе. А еще — еще он замечал кое у кого откровенно одобрительные взгляды. Не всем, далеко не всем по душе было то, как старый Изольд относился к своей стае.       — Так учить вас была обязанность родителей, и, смотрю, они с ней не справились, — Уиллиам позволил себе насмешливо сощуриться, глядя прямо в налитые кровью глаза Альбина. — Но за оскорбление госпожи Иоланты язык вырву.       Хотелось Уиллу добавить, через какое именно место он это сделает — но сдержался. Опускаться до уровня Изольда не было желания. Да и показаться таким же хамьем, как этот брызжущий слюной обсосок? Увольте, только не перед будущей супругой.       — Поединок! — совсем уже с хрипом и присвистом проорал Альбин.       Уилла словно обсыпало ледяной крупкой, но не от страха. За лето он изрядно намахался мечами с Илимом, и уж кто-кто, а его крыло удар не сдерживал, сражаясь даже в тренировочном бою. Уилл за предыдущие пять лет, пожалуй, столько раз полный оборот не проходил, как в это лето, чтоб залечить раны и треснутые, а то и сломанные кости. Совсем охищничился: после оборота жрал полусырую печень и рыбу, как не в себя, не брезговал и мясом, которое раньше в принципе ел мало. Зверские уроки Илима втуне не прошли: буквально в последние разы ему удавалось вести бой со степняком на равных, пока не выдыхались оба. Уступать Уиллиам не хотел, а Илиму запретил категорически.       Так что не боялся он поединка со стариком. Вот именно что со стариком. Каким бы сильным воином тот ни был в молодости, сейчас ему с юным и полным сил лебедем не тягаться. Но даже не в этом было дело.       Внутри мелко подрагивало от предвкушения, от легкого опасения, что не удастся правильно сыграть голосом, взглядом. Жаль, себя со стороны не увидеть! Он провел по не столь уж и внушительной, скорее, изрядно погрузневшей с годами фигуре тана Изольда, посмотрел чуть в сторону и равнодушно бросил:       — Я не разбрасываюсь своим золотом так глупо.       Не понадобилось говорить больше ничего, уточнять, о чем он. Альбин Изольд понял, прекрасно понял: платить виру за него князю Родерику юный выскочка не хочет. А придется, потому что убьет. Эту уверенность, изрядно приправленную презрением и нежеланием мараться, старик сполна прочел и во взгляде, и в голосе, и в каждом движении облеченного в начищенную, но явно не парадную броню, тела. Но он не мог оставить последнее слово за каким-то птенцом. Уиллиам это понимал, и потому даже не обернулся, когда со двора выехали две груженые телеги и в плотной коробочке из его дружинных двинулись прочь, а старый Изольд плюнул вслед:       — Забирай свою шлюху и проваливай, дерьмец малолетний. Недосуг с тобой возиться, село поднимать надо. В блядских ручонках никакое золото не держится.       Безмятежно улыбнулся вздрогнувшей от этого выкрика Иоланте:       — Зверя, моя госпожа, ценят по шкуре, а разумного — по делам.       У него было много времени, чтобы разузнать все, что нужно. Много времени и целая неприметная, но прочная паутина тонких ниточек-связей, которую трудолюбиво и осторожно сплел за четыре года, что проходил в свите ставшего князем Беара его драгоценный Илим. Впору было заподозрить, что не конь он, а паук, из тех, что водятся в сердце жарких южных лесов, непредставимо далеких, лежащих аж за степью, за другими землями и горько-солеными водами моря. Сплел — и сейчас аккуратно передавал все эти нити в руки своего тана, учил обращаться с ними бережно, правильно подтягивая к себе добычу: слухи, сплетни, оплаченные звонкой монетой правдивые сведения. И точно так же отправлять обратно, как пущенную по нитке волну. Тут слово скажет приехавший на торг коробейник, там два — встретившиеся на празднике бабы. К зиме, самое большее, к следующей Зерни, от репутации тана Изольда останутся ветхие клочки. И тогда, наверняка, сам князь Родерик прикажет ему передать бразды правления в руки кого-то из сыновей. Ну а сможет ли тот вести дела самостоятельно, или так и останется под лапой старика, это уже дело иное. И от Уиллиама не зависящее, и отношения к нему не имеющее.       

***

      Накрыло Уилла ночью, когда дружина и обоз из двух телег остановились уже за границами ленных земель князя Родерика, последним, приграничным наделом которых и было отданное под управление Севернам село Щетинка. Тягловые лошади умаялись, шли все медленнее, не реагируя на понукания. Дружинные, которые провели в седле весь день, а в путь вышли, едва засерело, чтоб успеть и туда, и назад в тот же день, тоже хотели роздыха. И без того спины под кольчугами сводило: чего ждать от самодура-Изольда, не знал даже многомудрый Илим. Но все равно не останавливались, пока за граничными столбами не легло еще с десяток лиг. Костры разводили уже потемну, и наскоро сваренную кашу ели, обжигаясь еще горячим варевом. Госпожа Иоланта вместе с дочерью уже спали на одной из телег, устроив себе гнездышко среди набитых чем-то явно мягким мешков, ее старший клевал носом, пристроившись к костру, у которого Иона, получивший наказ с мальца не спускать глаз, вполголоса рассказывал какую-то байку. А Уилла, почувствовав, как распускается внутри стиснутая в стальной кулак воля, Илим, подхватив, как раненого, бесшумно уволок подальше, за густые кусты дикокровника, увешанные гроздьями рубиново-алых ягод. Вовремя.       Трясло, как в ознобе, и Уиллиам был благодарен за то, что Илим почти насильно разжал ему зубы и влил в рот чего-то обжигающе-хмельного, горького до одури и пахнущего медом и травами. Огненный ком прокатился по горлу, ухнул в живот и растекся пламенем по жилам. Дрожь отпустила, как по волшебству, но разом перестали держать ноги. Илим опустил на сухую, уже полегшую траву, прислоняя спиной к дереву, встал на колени. Не звякнув ни единой пряжкой, содрал пояс, куртку, чуть не порвал гашник штанов. Забрал в горячий, как кузнечный горн, рот единым мгновением налившийся член. Уилл до крови прикусил ладонь меж большим и указательным пальцем, свободной рукой стискивая его волосы, собранные в косу по эверскому обычаю. Едва слышные звуки — сбивающегося дыхания, скольжения губ по влажной коже — казались оглушительными в сонной тишине перелеска, нарушаемой только редким попискиванием какой-то птахи да далеким уханьем совиной переклички. Уилл знал, что как минимум для двух десятков его дружинных, двоесущных, у кого слух поострее, все тут происходящее не осталось незамеченным. Но еще он знал, что никто из них поутру даже не покосится на слишком яркие губы Илима, на налившийся густым багрецом след на его собственной кисти. И потому — отпустил себя, только покрепче сжал зубы.