Глава двадцатая
26 ноября 2019 г., 23:27
Белая заводь Иоланту покорила с первого взгляда.
Казалось бы — лебединые рода выбирают для себя похожие места, чтобы устроить гнездо, и обязательно у воды. Да и Видвуд от Блаувуда не так чтоб далеко, всего-то семь, ну, восемь дней пути на юго-восток, если знать торные тропы и ехать почти по прямой. Но как же сильно отличались ее родные места от здешних! Сердце Блаувуда, Озерное ожерелье, где гнездился род Изольд, всегда казалось Иоланте красивейшей жемчужиной, лежащей в окружении светлых лесов на холмах, словно в зеленом бархате. Жемчужиной, которая хранила в своем сердце грязь и мерзость, и оттого казалась испорченной, проклятой драгоценностью. Суровый Видвуд, казалось, изначально не обещал ничего хорошего, слишком уж темными и мрачными были его лощины даже в сказочную пору начала осени, сказывалось более северное положение. Но отчего тогда дышалось здесь так легко? Отчего темная вода местных ручьев не пугала, а манила к себе гораздо больше, чем прозрачные зерцала родных озер? Отчего казалось, что мохнатые лапы ельника таят не угрозу, а обещание защиты?
Дело было, наверное, в том, кто ехал рядом, кто, несмотря на усталость и неослабевающую бдительность, светло улыбался ей? Тан Видвуда, совсем еще мальчик — но Иоланта смотрела на него и не видела ни юности, ни неопытности. Они были, конечно, были. Только прятались, как беззащитное нутро озерной жемчужницы, под жесткими створками мощного панциря. Эти створки приоткрывались — для нее, для детей, для одного из тех, кто ехал бок обок с юным таном и был его любовником, но Иоланта была уверена: одно неловкое движение, один лишь намек на неискренность — и захлопнутся с лязгом, и хорошо, если не прибьют. А фальшивую ноту чуткое сердце Уиллиама распознает мгновенно, это было тоже понятно. Он весь был, как боевой клинок, в лезвие которого можно глядеться, как в зерцало, заплетая косы, а можно и на острую кромку напороться, разом взрезав плоть до кости. Наверное, это должно было ее испугать. И испугало бы — если бы не дети.
Дети всегда более чутки и отзывчивы, их невозможно обмануть показной добротой или напускной суровостью. Душа ребенка как драгоценный изумруд, мгновенно реагирующий на яд. Айвен уже на следующий же день после отбытия — бегства, как считала Иоланта, — из Щетинки без малейшего стеснения общался с дружинными, но она видела: больше всего сына интересовали только двое — сам тан и его молчаливый спутник. Об этом воине-степняке ходили какие-то совсем уж сказочные слухи, которые Иоланте как-то пересказывал Лиам. Но он говорил, что степной жеребец ходит в свите князя Беара. Иоланта смотрела, с каждым взглядом на Уиллиама и Илима убеждаясь все больше, что ей не почудилось: они не просто друзья, и даже не просто любовники. Они в самом деле — одно целое, истинные друг друга. Но в Уиллиаме не было ни капли наигранности или фальши, когда он обращался к ней, выказывая уважение и свое расположение. А Илим ни единым жестом не обозначил ревности, хотя Иоланта даже представить себе не могла, каково ему было знать, что придется делить с ней Уиллиама. Не укладывалось такое в голове, но, может быть, виновата была многодневная усталость и еще не отступившее полной мерой напряжение. Иоланта позволила себе не задумываться над этим хотя бы в пути.
Не зря предки, едва получившие в дар от Прародителя разум, считали время, проведенное в пути, выпадающим из жизни, а сам путь приравнивали к безвременью за Гранью. Уходя из безопасного логова, из защищенного гнезда, разумный терялся для сородичей. Потому вернувшегося охотника каждый раз словно бы заново представляли, давали ему имя того, кто ушел. Привязывали знакомыми ниточками к жизни, словно возвращая в свою реальность. Путь из Щетинки в Белую заводь был для Иоланты таким безвременьем, зыбкой туманной межей, по которой она плыла, смутно надеясь на лучшее. И возникший прямо перед ней замок — неприступное лебединое гнездо, внезапно дохнувшее теплом, — заставил удивленно распахнуть глаза, вслушиваться и всматриваться во все, что происходило.
Белая заводь ждала хозяйку. Осиротевший после смерти старших Сигнисов замок еще хранил в себе их присутствие, их тепло — силами своего юного хозяина, не иначе. Но отчаянно нуждался в женском внимании. В том, что может дать только законная хозяйка, а не просто ключница. Иоланта чувствовала: ей предстоит не просто назвать Белую заводь домом, а врасти в нее душой. И потому, наверное, слова торжественного, ритуального представления тана Уиллиама отзывались в ней особенно ярко, трогая самые потаенные струны ее сути.
***
Белая заводь после возвращения тана Уиллиама напоминала Велье основательно потревоженный близкой грозой муравейник. Сравнение с горящим курятником княжна сочла в корне неверным: не было никакой напрасной беготни и суеты. Она и оглянуться не успела, как вместе со всеми девицами оказалась вовлеченной в подготовку к грядущим праздникам: и Дожинкам, и свадьбе. Перетряхивались кладовые, доставались тончайшей работы резные чаши и блюда, мисы, доски для хлеба, мяса и рыбы. Велья такой красоты, пожалуй, что и не видела еще. В самом деле праздничная утварь, достойная не только тана, князья бы из нее тоже не погнушались откушать, по крайней мере, ей так казалось. Спешно шились наряды, да не абы какие, а в цветах рода Сигнис. Но тут Велья уперлась рогом и знатно поскандалила сперва со старшей швеей замка, потом — с пытавшейся усовестить ее Магретой и сурово хмурящейся Сандрой. В итоге ключница в сердцах плюнула и повела «дерзкую девчонку» к самому тану, мол, княжна — его забота пока, вот пусть и разговаривает с ней сам. Уиллиам, судя по сущему беспорядку на столе, буквально заваленном свитками, толстенными приходно-расходными ордерами и прочими бумагами, был по уши занят, а потому встретил обеих далеким от приветливого взглядом и почти хищным рыком-требованием немедленно излагать без экивоков и выметаться. Велья против воли потупилась: уже прекрасно понимала, какую ношу несет на своих плечах этот юный мужчина, мальчиком язык не поворачивался больше называть. Но собралась и изложила, как было приказано: четко, кратко и ясно. — Законы разумных едины для всех, тан Уиллиам. И кто, по-вашему, должен повязать вам обручальную ленту, коль ни старших родичей на свадьбе не будет, ни князей? Да и мне, последней из рода Триан, не пристало менять родовые цвета на чужие, пусть даже и на ваши, моего опекуна. Велья замолчала, твердо выдерживая его взгляд, отмечая, что работа мысли все же отражается на этом непроницаемом лице тем, как пролегает меж сошедшихся бровей тонкая морщинка, как крепче сжимаются узкие губы. И как-то довольно даже щурятся черные глаза, когда Уиллиам приходит к какому-то решению. А вот чего она совсем не ожидала — это короткого, но уважительного поклона. — Благодарю, моя леди. Вы правы, я не подумал об этом. Сандра, передай приказ Лавене: княжне Велье должно сшить достойный ее наряд в цветах рода Триан. Если я не ошибаюсь, все нужное у нее в закромах было. Сандра молча поклонилась и вымелась за дверь так быстро, словно испарилась, словно забыв о том, что оставляет девицу княжеского рода и молодого тана наедине. Впрочем, Велья не собиралась нарушать приличия и тоже довольно поспешно отступила к выходу, когда ее окликнули: — Моя леди, еще один вопрос, раз уж зашла речь о свадьбе. Велья остановилась, вопросительно глядя на Уиллиама. А тот — вот диво-то! — словно не решался что-то спросить или сказать, снова нахмурился и даже прикусил губу. Потом тряхнул головой, досадливо отбросив упавшую на глаза прядь волос, и сказал: — Я не знаю, привезли ли вы с собой украшения, моя леди… Велья подавила желание простецки пожать плечами. Не привезла, потому что понимала, куда едет, да и не особенно любила цеплять на себя побрякушки, несмотря на то, что была девицей. Пришлось отвечать словами. — Боюсь, ничего достойного такого праздника в моей шкатулке нет, сэр Уиллиам. Он снова прищурился, и под его внимательным взглядом Велье стало на несколько мгновений как-то даже неуютно. А следующая реплика и вовсе изумила до безъязычия: — Тогда я возьму на себя смелость озаботиться. Идите, моя леди, пока Сандра или Магрета не примчались выговаривать мне за неподобающее поведение. Велья тихонько фыркнула: уж будто они осмелятся! Но все же послушно вымелась из кабинета, и только поднявшись к себе, позволила победно усмехнуться: не такая уж она и дура, раз сумела в кои-то веки подать дельную идею Уиллу, так? Так! И пусть все эти старухи утрутся! Она, Веллимина Триан, оденется на праздник, как подобает дочери старого княжеского рода. Да, ее родовые цвета не столь ярки, как у Сигнисов, ну так и род много старше. Когда Трианы собирали разумных под свою руку, не у каждого воина был стальной меч или топор. Потому и княжеский венец ее отца был выкован отнюдь не из золота — из бронзы он был, и украшали его грубо обработанные хризолиты в такой же грубой оправе. В те времена, когда первый Триан, названный князем, возложил этот венец на свое чело, разумные еще не знали ни тонкой чеканки, ни филиграни. И простота княжеской регалии отнюдь не умаляла ее ценности, скорей уж, наоборот, заставляла гордиться. И печалиться тоже: на ней, Веллимине, род Триан и закончится. Никто больше не наденет бронзовый венец.
