Панацея

      После холодного и заснеженного Бристоля Рим встретил Беатрикс слепящим глаза солнцем и относительным теплом: пришлось даже расстегнуть дублёнку. Стояло раннее рождественское утро. Снега не было, но улицы блестели после ночного дождя. Ёлки перемигивались гирляндами. Под деревьями совсем не по-рождественски пышно цвели ухоженные клумбы.       Здесь всё было... иначе. Спокойная британская строгость не шла ни в какое сравнение с пышущей жизнью Италией. Всё вокруг казалось тёплым и приветливым: улицы, дома, люди. Последние с любопытством и беззастенчиво оглядывали девушку с ног до головы. Она растеряно отвечала им тем же. Весь город шумел, жил, цвёл. Вдоль дорог росли высокие пальмы с сухими листьями; машины, словно только что с автомойки, старательно объезжали лужи, а в воздухе пахло одновременно зимой — рождественскими елями, корицей и сыростью — и весной — цветами, морозным теплом и талой водой.       В общем, Беатрикс родина предков не впечатлила, но вызывала недоумение.       Вдоволь насмотревшись на столицу, девушка спустилась в метро. В отличие от лондонской, местная подземка напоминала катакомбы времён Второй мировой. Казалось, вот-вот послышится нарастающий свист сбрасываемых с небес снарядов, дрогнет потолок, осыплется отколовшимися камешками.       Гул действительно раздался, но издавал его прибывший на станцию поезд, а не вражеская авиация. Девушка испуганно отпрянула от края платформы. Кажется, местные художники приспособились использовать подземный общественный транспорт в качестве холста для самовыражения. Поезда сами по себе не блистали новизной, но поверх старой ржавчины тянулись цветные граффити. Где-то она уже это видела...       Беатрикс, поборов оторопь, юркнула в закрывающиеся двери. Ей уже не раз приходилось прятать неприятные и болезненные воспоминания в самые далёкие уголки души и жить, как будто ничего подобного никогда не происходило с ней. Потому что так проще, чем избегать всего, что пыталось тебя убить или унизить. Хватит и того, что она постоянно бегает от проблем. Переезд, вернее, побег в другую страну — это уже словно маленькая смерть. Она отреклась от всего, что было ей дорого, от всего, что составляло её прежнюю жизнь, не ради призрачной надежды на счастье, но во имя спасения тех, кто был ей небезразличен. Уничтожать себя до капли, собственноручно лишая прошлого, настоящего и будущего, что было ей уготовано, ради того, чтобы другие жили. Жили без неё.       Она же приносит одни проблемы. Ей нет места рядом с теми, кого она любит, как и им нет места рядом с нею. Люди вокруг неё погибают — физически, морально и душевно, — и она не может просто продолжать на это смотреть. Она разрушает их жизни одним прикосновением, одним шагом, одним взглядом. Стоит ей появиться в их жизни, как судьбы таинственно переплетаются, и от этого хитросплетения не стоит ждать ничего хорошего. Лишь только боль, слёзы и отчаяние. Теперь она это испытывает. Чувствует, как сердце и душа раскалываются на части, на множество мелких осколков, которые невозможно собрать и склеить воедино. И поделом ей.       В её реальности люди умирают.       Она убила Гарри. Она убила в нем агента, трезвомыслящего человека, не идущего на поводу у низкопробных эмоций вроде любви — никакое это не возвышенное чувство, ибо оно позволяет воспарить на самую вершину, а потом безжалостно сбрасывает в пропасть, дно которой покрыто острозаточенными камнями. Он стал зависимым от неё, словно от наркотика. Её любовь разрушила его. И как она не понимала этого раньше?       Она убила Василия. Может, это и не она убила в нём человека и оставила лишь наёмника, подчиняющего чужим приказам, не имеющего собственного мнения, не ценящего себя, лишь её возводившего в приоритет. Но сам ли он выбрал этот путь? Или подчинился агенту, который был уже мёртв?       Она убила… всех. Она запустила эту необратимую цепочку, начало которой — это Гарри, а конца нет. Смерти будут преследовать и окружать её, пока ещё жива, пока ещё может дышать.       Отчаяние, невообразимо острое, раздирающее грудную клетку на части, охватило её. Как ни крути, она кругом виновата. Ну почему она такая несчастливая? Что это? Проклятие? Порча? Просто злая шутка судьбы? Но что она сделала не так? Где оступилась? Это наказание за предательство семьи, за нарушенную омерту?       Господи.       Чёрт.       Беатрикс смеялась, окружённая толпой незнакомцев, стоя посреди вагона и не держась за поручень. Она поднесла ладони к лицу. Руки нервно дрожали, как у пьяницы или буйнопомешанной — так, наверное, думали окружавшие её люди. Фундаментальная ошибка атрибуции. Они не знали правды, не знали того урагана, что бушевал в её душе. Они не могли понять.       Но тогда и плевать на них.       Как же всё глупо вышло.       Теперь ей уготовано одиночество. Серое, холодное, равнодушное, как английское небо. Она с ним справится. Она обязательно справится. Просто потому что невозможно вечно убегать от всего. Просто потому что что-то нужно побороть. Просто потому что она должна сделать хоть что-то.       Потому что иначе разве можно жить?

***

      Чтобы не вспоминать о доме, чтобы не изводить себя мыслями, чтобы просто-напросто не оставалось сил думать, она устроилась на работу — в самую грязную забегаловку, расположенную в самом убогом районе, с самой неблагодарной и неблагородной публикой, зачастую позволявшей себя чересчур много. Зато здесь никто ни о чём не спрашивал. Всем было плевать кто ты, откуда, знаешь ли итальянский, но тебя точно обеспечат работой. Даже имя никто не спрашивал: просто выдавали форму с уже прикреплённым к ней бейджиком. Мигранты, обездоленные, уроды — моральные и физические — в «Апострофе» ютились все, кому в нормальном мире не нашлось места. Ни о какой гордости речи не шло, и Беатрикс равнодушно пропускала мимо ушей сальные шуточки в её адрес от пьяных посетителей, недвусмысленные намёки и предложения, откровенные касания.       В её основные обязанности входило только натянуто улыбаться всем и каждому, бросать две-три дежурные фразы и записывать заказы в блокнотик с заляпанными жиром страничками. А ещё разносить блюда на покоцанном подносе, смахивать крошки со стола пропахшей сыростью влажной тряпкой, ополаскивать посуду под струёй мутной воды, которой словно уже что-то мыли. Иногда приходилось драить полы, убирать следы бурных гуляний и попоек и выставлять задержавшихся посетителей за дверь.       Сколько за это платили, Беатрикс не знала. Она вообще не была уверена, что ей платили: нужды в деньгах она не испытывала. Цель была иной. Работать на износ, тяжело и монотонно, чтобы к концу рабочего дня не чувствовать ничего, кроме желания умереть или хотя бы поспать, вытесняя любые осмысленные мысли бездушной тупой пустотой, чтобы не видеть во сне осуждающих взглядов Гарри, Василия, Элен и Джеймса, выматывая себя до предела, чтобы поутру была лишь одна мысль: «Пора на работу», не оставлявшая времени на жизнь и на вопросы к ней.       Смена начиналась днём, а заканчивалась настолько ранним утром, что многие предпочитали считать его ночью, особенно сейчас, зимой, когда даже в шесть часов месяц всё ещё криво улыбается на чёрном небе и нет ни намёка на скорый рассвет, что особенно чувствуется на всех этих мглистых узких улочках с разбитыми фонарями. На одной из таких и располагался «Апостроф». Он находился между кварталом с нелегальными борделями с казино и трущобами — и там, и там бродить в коротеньком платьице официантки крайне не рекомендовалось.       В «Апострофе» персонал менялся так часто, что заводить с кем-либо дружественные отношения было просто бессмысленно. Кто-то попался полиции, кого-то отослали на родину миграционные службы, кому-то устроили кровавую вендетту прямо на этих мрачных враждебных улочках. «Вечным» был только хозяин, мистер Бенуто, который, видимо, каждой частицей души ненавидел людей. Сотрудников он безжалостно эксплуатировал, заставляя их впахивать нечеловечески много за сущие гроши: им всё равно податься больше некуда, а посетителей кормил такой едой, перед употреблением которой стоило помолиться за здравие, а после употребления — за упокой. Ну или поблагодарить бога за спасение — это уж как повезёт. А как это всё готовится… Беатрикс как-то раз стала этому свидетелем и решила, что впредь она будет есть только домашнюю пищу. Посетители то ли были неприхотливыми, то ли имели непробиваемые желудки, то ли хотели уйти из жизни столь оригинальным способом, но их поток не иссякал. Если человек приходил два раза, то автоматически считался постоянным клиентом. Никаких особых привилегий за это, правда, не полагалась, но никто на них особо и не рассчитывал.       В штате было всего трое работников: две официантки и повар. Обязанности посудомойщика и уборщика выполняли все по очереди. Всем остальным занимался хозяин. Обычно он сидел в самом углу, лениво поглядывал на происходящее в своём кафе и пересчитывал выручку, принесённую официантками. В зубах у него всегда была зажата сильно чадящая сигара, благодаря которой в «Апострофе» всегда стоял запах табака, въедавшийся в одежду и волосы.       За тот месяц, что Беатрикс работала здесь, успело смениться три повара. Учитывая их внешний вид и уровень профессиональной подготовки, создавалось впечатление, что мистер Бенуто принципиально берёт на работу только тех, кто ввиду отсутствия минимальных навыков и квалификации может и без того непригодную в пищу еду превратить в особо ядовитую. Один из них, например, считал блюдо неготовым, если не завершить его финальным смачным плевком. Другой имел повышенный волосяной покров, при этом предпочитая работать без сеточки для волос и к тому же без рубашки, что добавляло блюдам весьма пикантные и нетрадиционные специи. Нынешний вроде был без заскоков, но на качестве подаваемой в кафе еды это не слишком отразилось.       С официантками «Апострофу» везло чуть больше. По крайней мере, менялись они не так часто, хотя по прошествии месяца мистер Бенуто шутливо удивлялся, что Беатрикс продержалась так долго. Она заступила на место женщины, которую арестовали за распространение наркотиков. Напарницей Беаты до поры до времени была приятная девушка, на бейджике которой значилось «Аурелия», однако она вскоре не выдержала тяжёлой доли в кафе и ушла в соседний бордель. Беатрикс потом пару раз встречала её на улице, когда возвращалась домой. Выглядела та вполне довольной жизнью, даже предлагала бывшей коллеге последовать её примеру. Хм.       Её заменила новая «Аурелия», приехавшая откуда-то издалека — женщина неопределённого возраста: ей в равной степени можно было дать как сорок пять, так и не больше двадцати. «Аурелия» не знала ни слова ни по-итальянски, ни по-английски, и как она умудрялась при этом работать официанткой, оставалось для Беатрикс загадкой. Между собой они, если приходилось, общались жестами, но подобные «разговоры» сводились исключительно к рабочим вопросам вроде: «Как давно протухла эта рыба? Безнадёжно, или ещё можно подать её к столу?» В прочем, еда считалась по-настоящему испорченной только в том случае, если даже после всевозможных обработок так и не удавалось избавиться от характерного душка.       Работники держались обособленно и отчуждённо. Отчасти это объяснялось элементарными соображениями безопасности: чем меньше о тебе знают окружающие, тем ниже шансы, что тебя сдадут недружелюбно настроенным лицам, отчасти в этом просто не было необходимости. «Аурелия», однако, выделялась среди прочих. Нет, она не пыталась подружиться Беатрикс или что-то узнать о ней, но неизменно составляла девушке компанию после работы, сопровождая до дома. Беате это не мешало: после смены она обычно была слишком уставшей, чтобы обращать внимание на чью-либо назойливость. Да и ей казалось, что «Аурелия» просто-напросто боится ходить в одиночестве. Вполне разумно.       Народ, как обычно, подтянулся ближе к ночи. Беатрикс всегда удивлялась, откуда в округе берётся столько людей, желающих разнообразить свою жизнь пищевым отравлением. Среди них были и разнорабочие, и парни откровенно бандитского вида, и шлюхи из соседствующих борделей. Первые обкладывали правительство на чём свет стоит, вторые обмывали удачное дельце или запивали неудачное, а третьи подсаживались то к одним, то к другим, развлекая клиентов и позволяя им запускать руки под короткие юбки.       Жаркое — пятому столику, отбивную и курицу с салатом — тринадцатому, два бокала пива — седьмому, а вон и за одиннадцатым призывно машут: наконец-то определились с заказом. Нагруженная тарелками, Беатрикс, проворно лавируя по рядам, по очереди избавилась от своей ноши, сунула поднос подмышку и приняла заказ. «Аурелия» тем временем драила пол: кому-то трапеза в «Апострофе» пришлась не по вкусу. Пятый столик попросил дополнить заказ чёрным кофе — Беата записала это в блокнот и устремилась на кухню. Там она передала заказы повару, приняла новую порцию тарелок и снова вернулась в зал. И так по кругу.       В кафе зашли двое мужчин. Выглядели они вполне прилично — в том смысле что могли бы позволить себе ужин в месте получше. А по сравнению с «Апострофом» даже «Макдональдс» являлся респектабельным рестораном с изысканной кухней. Мужчины внимательно осматривались, видимо, подыскивая свободный столик и сели за единственный свободный — второй. «Аурелии» негде не было видно — все чётные столики были на ней. Заставлять клиентов ждать нельзя, поэтому Беатрикс взяла со стойки меню в облезлой обложке и отнесла новым посетителям.       — Приветствую вас в кафе «Апостроф», — она улыбнулась, искренне надеясь, что улыбка вышла не вымученной: хозяин за такое ругался. Девушка протянула им меню.       — Спасибо, красотка, — один из мужчин подмигнул ей. Беатрикс проигнорировала его и спокойно продолжила:       — Ознакомьтесь с меню. Ваша официантка скоро подойдёт.       Она хотела уйти, но второй мужчина, выглядевший более серьёзным, остановил её:       — Погодите.       — Вы уже определились с заказом?       — Нет-нет, мне нужно…       — Уборная от барной стойки налево, последняя дверь справа.       — Нет, спасибо, я по другому вопросу…       — Извините, но мне нельзя болтать с клиентами. Мне нужно работать.       — Мы не задержим вас надолго! Просто скажите, Сара Картозу здесь работает?       — Извините, в первый раз слышу это имя. Но сейчас подойдёт ваша официантка, спросите её, — Беатрикс отвечала простыми, короткими фразами, лишь бы отвязаться от этих мужчин. Итальянскому их с братом учили в Корелли-мэнор ровно до того момента, как отец рассорился с родственниками. С тех пор многое стёрлось из памяти, но за месяц в чужой стране девушка успела немного вспомнить и подучить язык. До свободного владения было, конечно, далеко, но для работы официанткой словарного запаса хватало.       Беата поскорее убралась на кухню. «Аурелии» здесь не оказалось. Повар, недовольно ворча, тут же сунул ей пять готовых блюд.       — Где «Аурелия»?       — Не знаю, кажется, ей стало плохо, и она просила тебя взять её столики. Вот, это отнеси за четвёртый, а это — за двенадцатый.       «Потрясающе».       Беатрикс со вздохом отправилась обсуживать столики «Аурелии». Плохо стало… А не надо было есть заплесневевший кекс из кладовой! Отдуваться теперь за двоих…       Теперь приходилось буквально бегать от одного столика к другому, носить за раз по десять тарелок и напитков и про себя проклинать напарницу. Мужчины за вторым столиком заказали только выпить. Они вообще вели себя странно: осматривались, словно собирались покупать «Апостроф», вглядывались в лица посетителей, следили за дверью кухни. Беатрикс видела, как один из них о чём-то говорил с мистером Бенуто, но результатом беседы не удовлетворился — это было заметно по его недовольному лицу. Да и зная мистера Бенуто, можно было предположить, что тот послал собеседника в длительное и утомительное путешествие: хозяин кафе не слишком любил общаться с незнакомцами.       Однако обращаться внимания на странных клиентов времени не было. Беата сбилась с ног, пытаясь успевать принимать заказы, разносить их, а также смахивать грязную посуду с освободившихся столиков. Мистер Бенуто, хотя и заметил отсутствие «Аурелии», не думал помогать: где это видано, чтобы хозяин выполнял работу официанта?       Часы над стойкой показывали два часа ночи. Осталось продержаться всего ничего — по сравнению с целым рабочим днём. Беатрикс выбилась из сил, ныли плечи, несколько раз она об кого-то споткнулась, едва не разбив пару тарелок. От запаха дрянной еды, грязных потных тел и перегара кружилась голова. Девушка сглотнула, давя подступающую тошноту. Да, с таким режимом работы если и станется желание бежать обратно в Англию, то на его воплощение просто не хватит сил.       В четыре клиенты наконец-то начали расходиться, а кто-то — в прямом смысле расползаться. Неспособных идти пришлось сопровождать до двери, а сопротивлявшихся — выпихивать на улицу, но хоть в этом Беате помог повар. Мужчины, искавшие Сару, сидели до последнего, но «Апостроф» покинули самостоятельно, даже намекать им не пришлось: они сами убрались, как только увидели, что дело идёт к закрытию. К заказанному пиву они так и не притронулись, зато оставили щедрые чаевые, которые всё равно шли в карман мистера Бенуто. Тот, получив все деньги, занялся любимым делом — подсчётом выручки.       Когда в кафе не осталось ни одного посетителя и Беатрикс принялась оттирать от столиков липкие пятна, из уборной наконец-то выглянула «Аурелия». Выглядела она действительно бледной и несчастной. Напарница, не сказав ни слова, присоединилась к девушке, и вместе они быстро управились с уборкой. Мытьё кухни и посуды лежало на поваре, так что они с чистой совестью накинули куртки и быстро покинули «Апостроф», прощально кивнув хозяину.       После духоты кафе ночной воздух, пропахший бедностью квартала, казался свежим и чистым. Жёлтая луна напоминала большой чипс. Чернели трущобы. Сквозь тонкие окна борделей доносились вскрики и стоны. За дверями казино громко играла музыка. Беатрикс и «Аурелия» неспешно двинулись в сторону жилых домов. Напарница жалась поближе к девушке и боязливо крутила головой.       Всё как всегда.       А вот две тёмные фигуры, перегородившие им дорогу, были в новинку.       Беатрикс остановилась. «Аурелия» спряталась за её спину и пугливо выглядывала поверх плеча. Она ощутимо дрожала. Беата нахмурилась. Местные работников «Апострофа» не трогали по той простой причине, что мистер Бенуто отстёгивал часть прибыли мафии, а та, в свою очередь оказывала кафе защиту и покровительство. Напасть на мистера Бенуто или его штат означало бросить вызов целому мафиозному клану, а они умели мстить. Это все знали. Выходит, эти двое здесь по чью-то конкретную душу. Вопрос только — чью?       Фигуры, заметив, что добыча к ним не спешит, решили проявить настойчивость и подошли сами. Значит, всё-таки они здесь не просто так шлагбаум изображают. Вынырнув из тьмы под лунный свет, фигуры приобрели знакомые черты. Беатрикс без труда узнала в них тех самых странных клиентов, так и не отыскавших в «Апострофе» Сару Картозу. Или таки отыскавших? Беатрикс покосилась за спину. «Аурелия» тихонечко всхлипывала. Она боится. Почему? Потому что ситуация и впрямь какая-то нехорошая вырисовывается, или потому что она узнала этих мужчин? Действительно ли она была сегодня больна или пряталась от них в женском туалете?       — А говорила, что не знаешь Сару Картозу. Ты в курсе, что врать нехорошо, красотка? — мягко пожурил её давешний клиент. Как ни странно, угрозы от него Беатрикс не чувствовала. Хотя вполне возможно, что от усталости она была неспособна трезво оценивать происходящее, поэтому и не улавливала ничего опасного.       — Я сказала правду. Я это имя впервые слышу.       — Вот как? А кто же тогда прячется у тебя за спиной, если не Сара Картозу?       — На бейджике этой женщины написано «Аурелия».       — Аурелия, значит… А ты дашь нам с ней поговорить? Она нам кое-что задолжала, понимаешь?       Беатрикс пожала плечами и шагнула в сторону. «Аурелия» попыталась бежать, но мужчина цепко схватил её за руку.       — Не… не бросай меня! Я… я всё сделаю, правда, всё! — плача, взмолилась напарница, в ближайшем обозримом будущем скорее всего уже бывшая. Вот зараза, а делала вид, что итальянский даже не понимает! Она, небось, ухохатывалась, когда Беата битый час пыталась жестами выяснить у неё, куда та дела стейк на который кто-то наступил — хозяин велел помыть, разогреть и подать ко столу во второй раз.       Беатрикс, зевнув, развернулась и побрела дальше своей дорогой. Какое ей дело до чужих разборок? Её не воспитывали в сострадании. Откуда ему взяться? Выбирая между жизнью и героической смертью во имя защиты незнакомых в неблагополучном районе Рима, она малодушно предпочтёт жизнь.       — Эй, ты куда? — бросил ей вслед второй мужчина, до этого не проронивший ни слова.       Чтобы ответить, девушке пришлось повернуть голову. Шея протестующе хрустнула.       — Слушайте, я совсем не хочу ввязываться в ваши дела. Я просто хочу прийти домой и поспать. Можно я пойду? Я ничего не видела и не слышала. Сара… То есть «Аурелия» просто остановилась поболтать со старыми знакомыми. Сколько их было? Двое, а может и трое. Как они выглядели? Не знаю, было темно. Если я проговорюсь, ты вы знаете, где меня найти. Идёт?       — Безжалостная стерва, — первый мужчина криво усмехнулся. — Ты мне нравишься. Ладно, иди уже.       — Благодарю.       Повезло, бандиты попались понимающие. Приятные люди. И всё же Беата поспешила убраться оттуда подальше. Они вполне могли передумать. Улица, как назло, была прямой и длинной. До ближайшего поворота ещё идти и идти… До неё доносились обрывки разговора мужчин и «Аурелии». Девушка ускорила шаг.       — …Думала, мы тебя не найдём?..       Всхлип.       — …Не сделала ничего непоправимого…       Плач.       — ...Ты там?..       Неразборчивое бормотание.       — …информация?..       — Она — Корелли! — с надрывом заверещала «Аурелия» так, что, наверное, услышали даже в кафе.       Вот чёрт. Беатрикс почти физически ощутила, как спину прожигают три взгляда. Откуда она её знает? Чьи это люди? Теоны? Гарри? Хотя какая разница, попадаться ой как не хочется!       Девушка перешла на бег. Страх быть попасть в руки кому бы то ни было странным образом придал сил. Усталость как рукой сняло. За спиной послышался выстрел, но стреляли вроде не в неё. Пока.       Беатрикс лихорадочно продумывала пути спасения, но всё казалось безнадёжным. Сейчас она как на ладони: на прямой, как палка, улице, освещаемая луной… Дура, сама же себя выдала. Если бы не побежала, может быть, удалось бы запудрить преследователям мозги и тихонечко скрыться…       И всё же тяжёлая смена давала о себе знать. Ноги становилось поднимать всё тяжелее. Скорость неумолимо падала. Дыхание заканчивалось. В боку начинало покалывать. Беата последним отчаянным рывком бросилась бежать, стремясь оторваться от погони. За спиной уже слышался топот ног…       Тупая боль пронзила голову. А потом ночь погрузилась в совсем непроглядную тьму.