Панацея

      В каждую из ночей мир превращался в хитросплетение чёрных бестелесных теней, лишаясь красок, становясь отсутствием цвета, отрицая сам себя. И бледный свет луны, покрытой вуалью облаков, ничуть помогал — наоборот, это под его влиянием все очертания искажались, путались, застывали в пространстве и времени ощерившимися линиями, изгибами, всполохами под смех невидимых звёзд. Хищное, опасное, непредсказуемое царство тьмы, бездушности, порока.       Ветер пригонял запахи жизни: машинного масла, весенней реки, веселья загулявшейся молодёжи. Ночь укутывала мир пучиной тишины, которая будоражила нервы сильнее любого шума — хотя в нём спрятать злую натуру куда проще.       Постоянная бдительность. Нужно быть предельно осторожным. Враг может затаиться на каждом углу, слиться с любой тенью, раствориться во всяком колебании плотного воздуха — это его время, которое он подчиняет, перекраивает, сминает по своему желанию.       Адель это знала, потому что всю жизнь сама была этим врагом.       И вот сейчас она смотрела на засыпающий особняк, растаяв среди кирпичной кладки соседних домов. Сигаретный дым ровной струйкой поднимался вверх, вихрясь и заигрывая с ветром. В отличие от владений Корелли, которые представляли собою типичный, вяжуще пасторальный тосканский пейзаж — одинокие дома среди бескрайних полей, — особняк Конте был так органично вписан в городское пространство солнечной Флоренции, что, пройди девушка мимо каким-нибудь тихим утром, она бы едва ли выцепила его из общей вереницы зданий.       Но сейчас не утренний променад.       Когда Габриэлю Корелли сообщили о смерти Карлы и её причине, он бросил только равнодушное: «Она была отвратительной кухаркой».       Для Беатрикс это стало слабым утешением. Её никто ни в чём не обвинял и наказывать не стал, ведь Карла уже не являлась членом семьи и к тому же пыталась убить дона, но девушка всё равно никак не могла прийти в себя. Сидела, заперевшись у себя в комнате, не подпуская к себе никого.       Адель уже не помнила лица своей первой жертвы: за много лет оно забылось, размылось, стёрлось. Она даже не могла сказать точно, кто это был: мужчина или женщина. Но кое-что осталось в памяти навсегда — несмотря на всю подготовку, которой она посвятила несколько лет, пережить переломный момент между чужой жизнью и смертью оказалось непросто. Когда пистолет в её руке выстрелил, в душе что-то надломилось, и остатки морали рухнули в разверзшуюся бездну.       Беатрикс же убила случайно, в слепом желании защитить себя. С каждым днём ей становилось хуже. Она тысячу раз видела чужую смерть. Она ни разу не убивала сама. Врачебная ошибка не считается: это совсем другое. Дрогнувшая рука, задевший важный орган скальпель и пациент под анестезией, даже не узнавший, что он умер. Тоже неприятно, страшно и совестно, но совершенно иначе.       Без препарата Карлы дон пошёл на поправку довольно скоро, хотя ноги остались парализованными, наверное, уже навсегда. В Италии приобрести хоть какое-нибудь лекарство без рецепта почти невозможно. Вытребовать у фармацевтов даже безобидный сироп от кашля не могли ни истеричные родители, ни беспринципные «крёстные отцы», ни скучающие на пенсии старушки. Получалось, разве что, у юристов, и то только у самых наглых и словоохотливых, способных заболтать и запутать кого угодно. Все понимали, что Карла, конечно, была упрямой и упёртой девочкой, но не настолько. А это значит, что ей помогли.       Гнев дона был страшен. Когда он злился, его старались обходить стороной не только подчинённые, но и родственники. И всё же страх перед ним заставлял механизм мафиозного клана работать быстро, чётко и без осечек, поэтому виновных нашли скоро.       Вернее, крайних.       Под подозрения первым делом попали все мафиозные семьи Тосканы. Конте среди них выделялись как пятнистый попугай в стае воронов. Не желая ограничиваться «стандартным набором мафиози»: наркотиками, борделями и казино, — они накрыли своими сетями фармацевтику и теперь заведовали рынком лекарств, что позволило им с почётом возглавить расстрельный список Габриэля Корелли.       А дальше дело за малым. Обыскать комнату Карлы сверху донизу, не обойти вниманием ни одну щель, пристально рассмотреть каждую пылинку. И какая невероятная удача — в шкафу, завёрнутые в шарф, отыскались ампулы с жидкостью, на которых стояла отчётливая эмблема фармацевтов Конте. Содержимое отправили на анализ, исследовали и пришли к выводу, что препарат искусственно сгущает кровь и образует тромбы. В аптеках такое найти нельзя, и вывод напрашивался сам собой — это разработка попала к непутёвой внучке прямиком из лабораторий, доступ к которым был далеко не у всех.       Ещё было кое-что по мелочи: недогоревшие остатки письма, где дон узнал почерк главы Конте и его печать, и неявная и далёкая, но родственная связь Энзо Пруалетти с семьёй Конте, о которой никто из сторон, скорее всего, не подозревал: внебрачный сын внебрачной дочери зятя двоюродной сестры свекрови сына предыдущего дона Конте. В общем — множество домыслов и косвенных улик, но ни одной прямой. Обвинение, шитое белыми нитками. В суде бы Конте признали невиновными.       У Габриэля Корелли было другое мнение.       Адель не верила, что всё настолько просто. Слишком уж удачно складываются обстоятельства. Такого не бывает. Конте ведь не идиоты, они бы не стали так подставляться, отдавая на руки Карле фактически компромат на самих себя. Куда больше это походило на чью-то игру, словно некто специально подкидывал однозначные улики, указывающие в нужном направлении…       Но кто будет слушать обычную наёмную убийцу, да ещё и девушку?       «Мы занимаем нейтралитет ровно до того момента, как это начинают считать слабостью», — сказал дон Корелли.       Адель покосилась на Маттео, стоявшего рядом, пристально всматривавшегося в гаснущие огни окон. Наверное, он пытался переубедить Габриэля, но дон не стал слушать, а консильери — настаивать. Она бы на месте приёмного отца не отступилась и продолжала стоять на своём до тех пор, пока глава не внемлет гласу рассудка. Может, раньше Маттео и был хорошим советником, но с возрастом растерял гибкость, остроту ума, способность осмыслять всё критически и теперь только и делал, что во всём соглашался с доном. Как там у Киплинга?       «Акела промахнулся».       А теперь, если Конте не виноваты, им всё равно предстоит бойня. Бессмысленная, беспощадная и кровавая.       «Мне всегда казалось, что пять мафиозных семей на одну Тоскану — это слишком», — не терпящим возражений тоном вынес вердикт Габриэль Корелли.       На людях Адель продолжала звать Маттео папой, но обманывать себя не получалось, да и не имело смысла. О прежних дочерних чувствах не могло быть и речи. Её, стоявшую напротив особняка в ночи вместе с двумя отрядами и выжидавшую удобный момент для нападения, захлестнула волна детских воспоминаний.       Когда-то и её семью убили также. И возглавлял карательный отряд этот же самый Маттео Релетти. И была такая же глухая чёрная ночь.       Став частью клана Корелли, она поняла, что глупо злиться на приёмного отца за то, что он всего лишь скрупулёзно исполнял приказ начальства. Это как винить повара за вкусно пожаренное мясо, дворника — за чистые улицы, а строителя — за крепкий дом, простоявший без единого скола тридцать лет. И всё же в память вонзилась и отчётливо там отпечаталась смерть родных родителей.       Выстрел. Звук чвякнувшей плоти. Алые брызги. Ярость отца. Слёзы матери.       Маленькую Аделину не спасло даже то, что она забилась под кровать. Маттео намётанным глазом заметил её, за шкирку вытянул наружу. Она сопротивлялась, шипела, царапалась и кусалась, словно кошка, не давалась ему, вырывалась, но он был старше и сильнее.       С тех пор минуло двадцать с лишним лет. И все двадцать лет он заменял ей отца. Она ненавидела его, ненавидела за хладнокровное убийство родителей, что он совершил на её глазах. И она любила его, любила за всю ту заботу, которой он по непонятным причинам окружил четырёхлетнюю сироту.       Адель почти не помнила своих родных родителей.       Крепкие объятия отца, когда он возвращался с работы. Шорох газет, которые он читал по вечерам, а дочь глазела на пока непонятные ей буквы, сидя на его коленях. Пахнущие табаком длинные пальцы с одним простым обручальным кольцом.       Нежные мамины руки, гладящие девочку по волосам. Ласковый голос, поющий колыбельные на ночь. Мягкая улыбка алых губ.       Адель красила губы в красный в память о матери, чьего имени не помнила, и курила в честь отца, от которого ей не осталось даже фамилии.       Маттео был куда более реальным. Он научил её читать, писать и говорить по-итальянски. Он показал ей, как держать пистолет, бить врагов по слабым местам и быть безжалостной. Он превратил её в такую же убийцу, каким был сам. Пока другие девочки играли в дочки-матери, наряжали кукол с устраивали чаепития с плюшевыми зверями, её отец готовил дочь к войне. Она только поэтому и сдружилась с Санни: поскольку на место главы семьи он претендовал в самую последнюю очередь, из него тоже на всякий случай растили убийцу.       Но Санни пошёл другим путём. Впрочем, у него хотя бы был выбор.       Адель знала, что однажды обязательно рассчитается с Маттео за свою проклятую жизнь. За детство, которое он у неё отнял. За чёрную дыру, которая у неё вместо сердца. За одинокую мрачную галактику вместо души. За пропасть холодного хаоса вместо человеческих чувств.       Она не будет устраивать красивых сцен мести. Эстетика — забота театров, а не киллеров. Она лишь молча выплеснет всю боль, ярость и ненависть в одном безжалостно расчётливом выстреле, смотря Маттео в лицо.       Вопрос всегда был только один — когда?       Штурм особняка Конте — идеальный вариант. Они собираются ворваться во вражеский лагерь, в сердце одного из сильнейших мафиозных кланов Тосканы — вооружена каждая дворовая шавка, а Маттео уже немолод. Не успел, не попал, не опередил. Или шальная пуля — на войне всякое бывает.       Но точно ли она этого хочет?       Адель не могла ответить на этот вопрос. Любовь и ненависть смешались в её голове. Маттео Релетти лишил её всего, но он всё-таки был её отцом. Пусть и приёмным. И она не представляла себе жизнь без него. Раньше девушка думала, что поймёт, когда наступит тот самый момент, но время шло, а момент не наступал, и уверенности становилось всё меньше и меньше.       Последнее окно погасло. Маттео резко махнул рукой и первым ринулся вперёд. За ним — Адель и бойцы двух отрядов. Всё, как и планировали — короткими перебежками, ныряя под защиту теней и становясь неясными лунными отблесками.       Бесшумно убрать охранников. Вывести из строя камеры. Перекрыть все входы и выходы. На дверях — сложная защитная система. Просто так взломать не получится, разве что взорвать, но это слишком шумно, пыльно и привлечёт внимание зевак и карабинеров. А вот когда бьются окна — все понимают, что лучше не лезть.       Тихая ночь тут же превратилась в карнавал ужаса. Звон стекла, хруст оконной крошки под ногами, крики, стоны, мольбы, смягчённые глушителями выстрелы — всё слилось в лишённую смысла какофонию. Калейдоскоп незнакомых лиц: испуганные и безрассудно смелые, сонные и бодрые, мужские и женские…       Корелли — жестокий и бессердечный клан убийц, правящий на крови и костях, но какой-никакой кодекс чести у них всё же был. Они были по-своему честны. Например, никогда не использовали яды или токсичные газы, предпочитая слышать последний вражеский вздох на расстоянии вытянутой руки. Не трогали детей и невооружённых женщин.       Однако сейчас всё было по-другому.       Покушение на свою жизнь дон расценил как проявление высшей степени неуважения, поэтому приказ был убивать всех.       Адель не смотрела, кто перед ней. Бездумно стреляла, меняла обойму, переходила с места на место. Люди перед ней рассыпались, как последовательно падающая цепь домино. Бились вазы, осыпались на пол задетые краем одежды безделушки, по стенам расползались паутинки тёмных капель.       Она следовала за Маттео, подстраховывая, прикрывая, помогая. Им часто доводилось работать в связке. Они чувствовали каждое движение друг друга так хорошо, что со стороны казалось, будто они способны обмениваться мыслями. Они полностью доверяли один другому, превращая самих себя в смертоносное орудие в немеркнущей пляске смерти.       Ни одного лишнего движения — лишь строго отточенные скупые росчерки. Шаг — выстрел, болезненный хрип, шаг — уход с линии огня, шаг — снова выстрел, застрявший в горле крик, шаг — и они застыли в комнате одни в окружении веера бездыханных тел.       Спина к спине. Тишина. Всё кончено. И, пока в крови ещё бурлил адреналин — шумный вдох. Резкий разворот. Дуло пистолета напротив чужого сердца. Понимающие, но всё равно удивлённые старые глаза.       И финальный аккорд этой оперы — последний выстрел.       Он прозвучал раскатом грома посреди ясного неба, несмотря на глушитель.       Всё было так просто.       Адель опустила пистолет. Она всё ещё стояла в комнате. Одна. А потом перешагнула через тело приёмного отца и отправилась к точке сбора.       Беззвёздная ночь у неё груди разлилась густой краской.

***

      Дым раздирал лёгкие, и голова кружилась, и дышать было нечем, и глаза слезились от этой дряни, но Адель с непонятной злостью и упрямством выкуривала одну сигарету за другой. На стойке стояла нетронутая рюмка абсента — первая, но вряд ли последняя. Бармен попытался заикнуться, мол, у нас не курят, но девушка так глянула на него, что он сбивчиво извинился и даже принёс пепельницу, которая теперь была наполнена доверху.       Адель не задавалась вопросом: правильно ли она поступила или нет. Её с детства приучили, что это такие же субъективные несуществующие категории, как и добро со злом. Она лишь не могла понять: этого ли она хотела?       Если обычные люди от алкоголя и никотина расслаблялись, веселели и, что уж тут скрывать, тупели, то Адель, наоборот, начинала мыслить куда яснее. Она и под влиянием травки не могла забыться, что, с одной стороны, делало её прекрасным шпионом, способным внедряться в любые злачные места, с другой — приходилось ломать голову, выдумывая иные способы скрасить жизнь в такие вот тяжёлые моменты. Сейчас, однако, в мыслях было пусто, что делало ситуацию ещё паршивее. Хотя Санни был под впечатлением от абсента, так что, может, эта бадяга и её возьмёт?       Сигареты закончились. Адель с сожалением сунула смятую пачку в карман и притянула к себе алкоголь. Кусочек сахара уже расплавился и стёк в рюмку. Абсент обжёг горло и, судя по дальнейшим ощущением, проделал дыру в пищеводе. Воздух вышибло из лёгких. Пока Адель судорожно ловила ртом вылетевшую из тела жизнь, бармен понимающе поставил перед ней тарелочку с ломтиками апельсина. Девушка благодарно закусила.       — Повторите, — хрипло кашлянула она. Бармен кивнул и принялся мастерить вторую порцию. — А сигареты у вас есть?       — Не курю, извините, — ответил мужчина, ставя перед ней наполненную зелёной жидкостью рюмку.       — Жаль.       Вторая пошла легче. Ощущения были странные. Голова, как и обычно, была кристально чистой, но, кажется, потеряла связь с телом, потому что Адель его не чувствовала. Она думала: «Сейчас я расплачусь, встану и пойду домой», — но заставить ноги двигаться не могла.       — У меня есть сигареты. Хотите? — Адель могла поклясться, что ещё мгновение назад рядом с ней никого не было. Как она не заметила, что к ней кто-то подсел? События происходили стремительно и незаметно, как во сне. Стоит моргнуть — и картинка меняется. Это всё абсент виноват?       — Да.       Женщина протянула ей открытую пачку. Адель не стесняясь взяла сразу три сигареты. Сама незнакомка тоже курила, но через длинный тонкий мундштук, который выглядел крайне неуместно в баре. Хотя женщина тоже явно не вписывалась в окружавшую её обстановку. Адель отвернулась.       — Меня зовут Теона.       — Бывает. Сочувствую.       Видя, что девушка не настроена на продолжение знакомства, Теона вроде бы оставила попытки и заказала бокал мохито. Адель жевала апельсин вместе с коркой, надеясь, что это поможет справиться с этой непривычной слабостью во всём теле.       — Можно посадить волка на цепь, но сторожевой собаки из него не выйдет, — сказала вдруг женщина. Адель, нахмурившись, вновь повернулась в её сторону. Теона смотрела прямо перед собой, на стену с выстроившимися на полках бутылками. И всё-таки Адель казалось, что незнакомка обращается именно к ней. — Первое время он, конечно, будет послушно подчиняться, выполнять хозяйские приказы и тявкать, как обычная дворовая псина, но лес будет манить его, и однажды его истинная натура возьмёт верх. Как тебе моя метафора, Аделина Релетти? — Она перевела взгляд на изумлённо застывшую девушку, длинной струйкой выдыхая дым.       — Я не понимаю… — Чёрт, она же не это хотела сказать! Нужно было узнать, откуда этой странной незнакомой женщине известно её имя, кто она сама такая, что от неё хочет, а не растерянно блеять, как бедная овечка. Собраться, срочно собраться!       — Правда? — Теона насмешливо приподняла брови. В тёмных глазах непонятного оттенка вспыхнули странные огоньки. — А мне кажется, здесь всё кристально ясно. — Она отпила из высокого бокала, а потом придвинулась ближе, дохнула в лицо жарким ароматом рома с лаймом и вкрадчиво зашептала: — Ты ведь ненавидишь их, верно? Людей, отнявших у тебя всё? Ты работаешь на них, делаешь вид, будто они твои друзья, но в глубине души, — её пальцы коснулись груди девушки где-то в районе сердца, — презираешь их всех… Ты красивая, хитрая, дерзкая… И намного лучше их.       — У меня нет души, — резко ответила Адель, сбрасывая чужую руку. — Понятия не имею, кто ты такая и что тебе нужно, но несёшь ты полную чушь.       — Я уже сказала: меня зовут Теона. И я просто хочу помочь.       — Я в состоянии сама себе помочь.       — Ничуть не сомневаюсь в этом, — согласилась женщина, делая ещё один глоток. — Но, когда привычному миру придёт конец, на чьей стороне ты хочешь быть: победителей или побеждённых?       — Я недостаточно пьяна для философских бесед.       — А кто говорит о философии? — Теона развела руками. — Это наша реальность. И, хочу сказать, довольно скорая.       — Да ну?       — Я — конец этого мира, — женщина сказала это с такой величественно торжественной убеждённостью, что Адель невольно восхитилась её уверенностью и на секунду даже поверила в это сама.       — Что ж, удачи.       — А ты не больно разговорчивая, да? — Теона откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу и с интересом разглядывая девушку, словно прицениваясь к ранней картошке.       Женщина носила приятно приталенный костюм, явно сшитый на заказ не в первом попавшемся ателье. И то ли дело было в фасоне, то ли в самой Теоне, но не ощутить непонятное отчуждение одежды от самого существа незнакомки было невозможно. Казалось, ей пришлось надевать костюм на себя силой, потому что тот вырывался и сопротивлялся, но в конце концов пал в неравном бою.       — Не люблю разговоры ни о чём.       — Я тоже, поэтому предлагаю перейти к сути, — манера речи, однако, у Теоны осталась такой же: приторно сладкой, неспешно вкрадчивой и гипнотизирующе завораживающей, — а маска превосходства над окружающими прочно зацементировалась на её лице. — Маттео Релетти мёртв. И я знаю, кто на самом деле его убил.       Адель в замешательстве уставилась на женщину. Откуда?! Если первый встречный в баре в курсе, то и… Девушка машинально опустила руку на успокаивающую рукоять пистолета, именного, с гравировкой — подарок Санни. Она с ним никогда не расставалась — это был её талисман удачи. Теона, заметив жест девушки, усмехнулась.       — Не бойся, Корелли ничего не узнает, — правильно истолковала её реакцию собеседница. — Он слеп и недальновиден. Ты могла бы привести бюро Корелли к истинному процветанию, но дон излишне консервативен, не так ли? Он не даёт тебе воли… Ты ведь и не надеешься, что этот старик передаст тебе власть после смерти консильери?       — Есть более достойные. Я далеко не лучший агент.       — Может быть, — качнула бокалом Теона. — Но ты умна, проницательна, не лезешь на рожон… Это хорошее качество для руководителя, ведь его задача — правильно расставить силы, а не выпендриваться. Ты достойна большего, Аделина Релетти. А дону Корелли осталось недолго в любом случае.       — Это угроза?       Теона была либо безрассудно смелой, либо безнадёжно тупой, потому что говорить такое о главе одного из влиятельнейших кланов в общественном месте, пусть и на нейтральной территории — крайне недальновидное решение. Мало ли, кто сидит за соседним столиком? Да и не стоило забывать, что у стен тоже есть уши…       — Угроза? Ха! Всего лишь констатация факта. Сама-то как думаешь, на что способен восьмидесятисемилетний, прикованный к креслу инвалид, которому везде мерещатся заговоры?       — И всё-таки он представляет для тебя угрозу. Иначе бы ты не пришла ко мне.       — Я в тебе не ошиблась, — губы Теоны растянулись в довольной улыбке. — Да, ты всё правильно поняла. У меня нет личных счетов к Корелли, но у него есть то, чего нет у меня, — и, не дожидаясь вопроса, пояснила: — Деньги. Влияние. Возможности. А мне нужен крепкий фундамент, чтобы претворить в жизнь несколько своих проектов. Поэтому я предлагаю тебе сделку. Помоги мне, а я помогу тебе получить то, чего ты на самом деле заслуживаешь.       Адель знала, что не имеет права раздумывать. Ей по кодексу чести положено если не пристрелить эту женщину на месте, то как минимум молча встать и уйти. Она поклялась дому Корелли в верности, а это не пустые слова. Она, конечно, объективно не самый хороший человек, но не пала настолько низко, чтобы отказываться от добровольно данных обетов.       И всё-таки кое в чём Теона была права.       Девушка никогда не думала о том, чтобы предать Корелли или просто отказаться работать на них, но всегда чувствовала, что дон доверял ей не из-за её личных заслуг, а благодаря положению и заступничеству Маттео. К ней всегда хорошо относились, но она никогда не забывала, что она чужая этим людям.       На одной чаше весов — наивная забавная Беатрикс, которой предстояло ещё сколькому научиться, бойкая и милая Бернадетта, одаривавшая Адель материнской заботой и поддержкой, старавшийся быть холодным и рассудительным, но на самом деле очень эмоциональный Витторино, который станет лучшим доном, чем его дед, ни в чём не виноватый Сандро — ему ещё жить и жить, и, конечно же, Санни.       Санни, который при каждом удобном и неудобном случае делает ей предложение. Один раз даже фамильное кольцо приволок, дурак. Адель ему отказывала неизменно. Не то чтобы Санни ей не нравился, скорее наоборот, да и, если привнести в рассуждения нотку меркантилизма, это выгодная партия, но…       Не подходит она для семейной жизни. И Санни она не подходит.       А на другой чаше — тяжёлая фигура дона и уже канувшая в небытие тень Маттео. Так мало и так много одновременно.       — Так что ты решила? — Теона лениво помешивала мохито трубочкой, звеня льдом в стакане.       — Ты знаешь, — ответила Адель, сжимая побледневшими пальцами пистолет.