Панацея

      Джонни разбудили солнечные лучи. Он открыл глаза и увидел большое окно, прикрытое лёгкой ажурной занавеской, бросавшей на пол замысловатые тени. Наёмник, прищурившись от яркого, но такого приятного света, радостно улыбнулся. Он пробыл в цитадели не так долго, но уже успел соскучиться по солнцу. Там, под землёй, во время битв и томительных ожиданий ему казалось, что он никогда его больше не увидит.       У окна в глухом чёрном платье, с укрытыми серой шерстяной шалью предплечьями и строго забранными волосами стояла Клара. Наёмник любовался её красивым строгим профилем, благородной прямой осанкой и утончённой фигурой, пока девушка не повернулась к нему, прочувствовав его взгляд. Она тоже улыбалась, но в её глазах застыли слёзы. Джонни почувствовал нестерпимое желание обнять её, утешающе погладить по спине — чтобы как тогда, ночью в цитадели, — но тело словно налилось свинцом и не слушалось. Наёмник даже проверил: он лежал под одеялом, а не под надгробной плитой, но пошевелиться не мог.       — Что случилось?       Той ночью они говорили. Просто говорили. Обо всём. О семье, о детстве, о жизни... Наверное, из всех людей на планете Клара Корелли знала и понимала его лучше всех. И он её тоже.       Такого с ним никогда не было.       — Витто… он… — она не смогла продолжить, но Джонни и так обо всём догадался. Наёмник сглотнул комок горечи, сдавивший горло. Он знал Витторино всего одну битву, но этот человек не заслужил погибнуть вот так, в чужой войне, пусть и защищая свою семью.       «Мне так жаль», — хотел он сказать, но эти слова казались такими глупыми, пустыми, ничего не значащими, что Джонни сам себя ощутил незначительным и ничтожным.       — А… остальные?       Он постоянно искал кого-то, боялся остаться в одиночестве. Искал и не находил. Он знал множество девушек, прекрасных и телом, и душой, но не находил той, рядом с которой хотелось бы остаться. Теперь он смотрел на Клару и чувствовал, что нашёл.       — Их немного потрепало, но они в порядке.       Раньше ему всегда была отчаянно мало-мало-мало: мало прикосновений, мало страсти, мало тепла — и он сжигал себя дотла в попытках восполнить чёрную пустоту в груди.       А сейчас ему было достаточно и того, что Клара просто стоит рядом.       — Хорошо… — Джонни облегчённо воздохнул, прикрыв глаза.       Они выстояли против Теоны Фицджеральд с минимальными потерями. Перед тем, как потерять сознание, наёмник отчётливо запомнил картину, как Витторино, вооружённый дефибриллятором, набрасывается на Ламорака… Всё-таки они чертовски везучие. Хоть и придурки полные.       «Зато какими», — шепнул внутренний голос, и сердце снова болезненно сжалось, когда наёмник вновь взглянул на мужавшуюся Клару, изо всех сил сдерживающую слёзы.       Ему нужно сказать что-нибудь, хорошее, утешить, найти правильные слова, чтобы она почувствовала его поддержку, чтобы поняла, что она больше не одна, что он на её стороне. Всегда.       — Ты мне нравишься, — внезапно сказал он, и сам испугался, как легко признание сорвалось с его губ. А потом успокоился — так правильно. Это же Клара. С ней Джонни хотел быть откровенным до конца.       Девушка не удивилась. Она знала. Как и то, что она первая, кому он говорит эти слова.       Клара медленно подошла к нему, села на краешек кровати. Нежно провела по его волосам, погладила по щеке. Джонни готов был замурлыкать под её пальцами.       — Ты уверен, что это не… желание запретного? Ты ведь сам говорил, что Санни и Беатрикс…       — Уверен, — уязвлённо перебил её наёмник. После всего, что он ей рассказал, она, безусловно, имеет полное право так думать, но всё равно как-то обидно.       — Извини, — Клара опустила глаза, смутившись. Точь-в-точь как тогда, в цитадели. — Ты мне тоже нравишься.       Она помолчала, давая ему время насладиться моментом. Джонни никогда ещё не чувствовал себя таким счастливым.       — Но я не могу.       …И таким раздавленным.       — Прости, Джонни. — На Клару было жалко смотреть. Она разбивала не только его сердце — своё тоже. — Мы потеряли Карлу, Витто и Сандро. Дедушка… всё это ему не на пользу. Я бы хотела — правда, очень хотела — быть с тобой. Но я нужна моей семье. Теперь, когда Санни остался один… Я нужна ему и не могу оставить его. Моя семья — это мой долг, моя ответственность.       — Я… понимаю.       Клара делала то, что считала правильным. Не её вина, что в её парадигме правильного нет места для Джонни Ларсона.       — Но я могу остаться! Мы вместе можем остаться с Санни и помогать ему. И тогда мы можем… — он осёкся. Глупый, наивный наёмник.       Джонни готов был отдать Кларе всё, что у него было — но это ничтожно мало для её семьи.       — Но я всегда буду рада видеть тебя.       Она наклонилась к нему и коснулась его губ — нежно, чисто и невинно. Поцелуй — сладкий и желанный, одновременно с этим отдающий вяжущей горечью вечной разлуки. Их первый и последний.       И воспоминание о нём останется с Джонни навсегда.