Клин клином

Утро разбудило его возмутительно громкими птичьими трелями. Вставать не хотелось. Ольгерд лежал, плотно сомкнув веки, а в ушах звучал голос, далекий, как с другого конца вселенной: "Эти глупые птицы! Закрой ставни, милый, или я сейчас оглохну". Он рассмеялся тогда: "Слушаю и повинуюсь, моя госпожа!" и прижал ее к себе, уткнувшись губами в выступающий позвонок на шее. Ольгерд почти увидел ее возле себя, почти уловил знакомый теплый запах, но потом хватка сна окончательно разжалась, и видение растаяло. Он открыл глаза и уставился в затянутый паутиной потолок. Чувствовал он себя паршиво – еще один нюанс, от которого успел отвыкнуть. Ольгерд встал и поплелся в уборную, где долго разглядывал свое хмурое отражение в треснувшем зеркале. Воды, разумеется, не было. Он вернулся в спальню и пересчитал оставшиеся монеты. Еще на какое-то время их должно было хватить, но что потом? Не прошло и суток, а он снова задавался этим вопросом. Для того, чтобы жить дальше, нужно было найти смысл, а тот упорно не желал находиться. Впрочем, об этом он подумает позже. Прежде всего следовало позаботиться о первостепенных нуждах: например, купить чистую одежду и новое оружие. К тому же внезапно напомнил о себе голод. А он-то почти успел забыть, что это такое. Ольгерд вышел на веранду, постоял немного, перекинув руки через изъеденный жуком бортик. Воздух был прохладным и свежим, совсем не таким, как внутри. После вчерашней грозы небо полностью расчистилось, и солнце отражалось в ямках созревших за ночь луж. На распустившихся бутонах призывно сверкали сладкие капельки, но собирать их было некому. Только где-то в стороне слышалось густое жужжание мух. Спохватившись, Ольгерд спустился вглубь сада и столкнул оба тела в предусмотрительно вырытую яму, а потом щедро присыпал землей. Когда дело было сделано, он вытер лоб и с чувством выполненного долга покинул свое пристанище. Однако стоило ему подойти к рыночной площади, как все спокойствие куда-то выветрилось. Скопление людей произвело на него неожиданный эффект: вместо того, чтобы влиться в оживленный поток, Ольгерд еще сильнее ощутил свою от него обособленность. Все теперь воспринималось иначе. Больше не было эйфории от осознания собственной неуязвимости. Он чувствовал себя, как человек, которому приснилось, что он умеет летать, и вот в какой-то момент он просыпается и с ужасом видит, что стоит на подоконнике - голый, беззащитный, а далеко внизу расстилается враждебная, ощетинившаяся булыжниками земля. - С дороги, умалишенный, - кто-то походя сильно толкнул его плечом. Ольгерд вскинул голову, но обидчик уже скрылся далеко впереди. Он напомнил себе быть внимательнее – ведь теперь любой желающий мог воткнуть ему нож в спину, и тогда уже будет не отделаться дырой в кунтуше. Вот она, расплата за долгосрочную неуязвимость. И как он раньше-то с этим жил? - Пряники! Новиградские, с маком, в глазури! Покупайте пряники! - Свежая рыба! Соленая рыба! Речная, морская, озерная! - Чулки и сапожки по последней моде! Любой размер, на любой кошелек! - Чудо-мазь для вашей кожи! Порошки для зубов! Эликсиры долголетия! От мешанины криков и запахов кружилась голова. Однако стоять, разинув рот, было не самым лучшим вариантом - со всех сторон на него сыпались толчки и ругань разной степени забористости. Лавируя между снующих туда-сюда покупателей, Ольгерд добрался до первой попавшейся лавки, потом до следующей, почти не глядя, что берет и не считая денег. Таким образом он сам не заметил, как помимо новых штанов и рубахи стал обладателем "самой наиновейшей” карты мира, старинного компаса, резной трубки с прилагающимся к ней мешочком табака, связки лучин, а также с кучей подмигиваний отрекомендованного томика “скандальных” повестей некоего маркиза де Сажа. В результате денег на новую саблю уже не осталось. "А может, это и к лучшему" подумал он. "Мало я, что ли, убивал?" К обеду Ольгерд, наконец, решился зайти в корчму. По ряду причин это не казалось хорошей идеей, в том числе из-за того, что можно было наткнуться на кого-то из знакомых. Но рыночная суета и методичное прожигание денег настолько измотали его, что стало почти все равно. Он едва успел взяться за горячее, как его окликнули - сначала нерешительно, а потом увереннее и громче. - Атаман? Ольгерд вздохнул и поднял голову. От сидевшей неподалеку группки размалеванных девиц отделилась совсем еще молоденькая, не старше пятнадцати, в коротеньком красном платьице. Большие и слишком черные для конопатого лица глаза смотрели со странной смесью страха и наглого любопытства. Скорее всего, чья-то сестра или подружка. Девицы из "вольной компании", как правило, были постарше. - Он самый, - сказал Ольгерд. - С кем имею честь? Девчонка заулыбалась, продемонстрировав желтые на фоне кричащей помады зубки, и, видимо, приняв его слова за приглашение, бойко уселась напротив. Ольгерд не мог не заметить нарочитость, с которой она перекинула ногу на ногу, так что высоко обнажилось худенькое бедро с круглой родинкой посередине. - Я Береника, атаман. Моя сестра Зойка у тебя уже год как служит. Говорит, и меня скоро возьмете, - сказала она, восторженно впиваясь в него своим неровно накрашенным взглядом. - Ведь возьмете, правда? Ольгерд усмехнулся. - А что, очень хочешь? Она фыркнула. - Под твоим-то началом? Спрашиваешь! Да ты покажи мне того, кто не захотел бы. Дураков надо знать в лицо. - Гм. В самом деле… Ну, и что еще твоя Зойка говорит? Береника пожала плечиками, не удосужившись поправить сползшую на локоть лямку. - Всякое. Например, что вслед за тобой не страшно и в пекло спуститься. А как возьмешься за саблю, так сам черт от тебя наутек бежит. Еще рассказывала, как ты в одиночку всю банду Хромого вырезал. И что тебя ни стрелы, ни меч, ни огонь не берут. - И ты всему веришь? - Так ведь это не только Зойка, это все знают. Только вот… - она вдруг запнулась и покрылась неровным румянцем. - Что? - Да вот… Глаза у тебя добрые. Я думала, ты не такой. Ольгерд не ответил. Девчонка, явно смутившись, поерзала на стуле, искоса поглядывая на почти нетронутый поднос. Он проследил за ее взглядом. - Есть хочешь? Так давай, угощайся. - А как же ты? Ольгерд отмахнулся. - Не хочу. - Ну, как скажешь. Береника не стала жеманиться и сразу принялась за еду. Ольгерд отвернулся к окну и с повышенным вниманием стал наблюдать за бьющимся в паутине мотыльком, к которому уже подбирался жирный паук. Отчего-то страшно хотелось протянуть руку и освободить несчастное насекомое, вырвать из облепивших крошечное тельце сетей. Только что это изменит? Освободишь одного, сразу вляпается другой. - Кстати, а где твоя Ирис? Ольгерд вздрогнул, отворачиваясь от захватившего его зрелища. - Что? - Ну, сабля твоя, - девчонка кивнула на пустующее место у него на поясе. - Ты ведь ее всегда при себе носишь? - Ах, Ирис. А я ее одному... хорошему человеку подарил. - Другу? Ольгерд покачал головой. - Нет. Но он меня сильно выручил. - Разве тебе бывает нужна помощь? - Всем она когда-нибудь нужна. - Ну, раз так… - Береника запнулась, но тут же переборола себя. - Если когда-нибудь окажешься в беде, я к твоим услугам. Понял? Ольгерд невольно улыбнулся. - Вот как? И что же ты умеешь? Она отложила ложку и посмотрела ему в глаза. Нагнулась ближе и коснулась его руки, понизив голос. - Многое, атаман. Ольгерд перестал улыбаться. Да, она была смешна и нелепа, эта играющая в опытную соблазнительницу малолетка с облезлым носом, почти годящаяся ему в дочери. Но от других, подобных ей, ее отличала убежденность в том, что человек перед ней достоин вершить ее судьбу. Готовность отдаться ему целиком. Ради чего? Ради какой цели? - Ладно, - сказал Ольгерд. - Ты вот что... Дай-ка сюда руку. Он снял с пояса наполовину опустевший мешок и вложил в послушно подставленную руку. Глаза Береники комично расширились. - С ума сошел. атаман?! - Вот тебе задаток на будущее. Спрячь в надежном месте, и смотри не растрать все сразу. И еще… - Ольгерд сжал ее влажную, совсем еще детскую ладонь, - завязывай кадрить престарелых мужиков, девочка. Это плохо для тебя кончится. Береника фыркнула, снова нагло улыбнувшись. - Тоже мне, старик нашелся. - Я серьезно. - Не волнуйся, атаман. Сделаю все в лучшем виде! И легко, словно бабочка, она упорхнула на прежнее место, где тут же возобновился приостановленный было разговор. К вечеру Ольгерд начал осознавать весь масштаб своего одиночества. Пришлось признать, что от вылазки в свет сделалось только хуже. И что за глупая игра в благотворительность? Отдал последние гроши малолетней шлюхе. Как будто один хороший поступок мог искупить все его прегрешения. Уже засыпая, он вновь и вновь прокручивал в голове тот момент, когда думал, что все кончено. Вспоминал шорох надвигающихся на него шагов – тогда от леденящего страха он даже не слышал их, а теперь этот звук вдруг всплыл со дна памяти. Тихий, размеренный, как бой часов, в чем-то даже успокаивающий. Ольгерд попытался вспомнить, что чувствовал тогда, но все происходило слишком быстро, одно событие сменялось другим, и он мог только позволить этому потоку нести себя, увлекая все дальше и дальше – прямо в центр воронки. Воронки, которая смотрела на него пугающе проницательными глазами Господина Зеркало. "Ты мой" - говорил этот насмешливый, прячущий в себе пустоту взгляд. "И скоро ты узнаешь, что такое вечность страданий" И сейчас, вспоминая это, Ольгерд содрогнулся. Дрожь прошла по телу, откликаясь только на призрак взгляда – слабый, до невозможности разбавленный, и все же пугающе реальный. В горле пересохло. Он потянулся вниз и дрожащими пальцами нащупал липкое горлышко бутылки. Из открытого настежь окна налетел порыв ветра. Огонек единственной свечи затрепетал, прогибаясь под струей воздуха, но фитиль был толстым, и свет выдержал схватку. Ольгерд, не успев донести до рта бутылку, медленно выдохнул. Что, если бы Геральт не вмешался? Если бы Геральт проиграл? Он ждал развязки тогда, сидя на жестких холодных камнях. Точно так же, как теперь, малодушно вцепившись пальцами в бутылку. Ждал, что в любую секунду земля под ним разверзнется, и чьи-то гнилые руки утянут его на самое дно, где невозможно дышать, невозможно видеть и говорить. Где можно все осознавать, но ничего нельзя сделать. А может, все было бы не так. Может, он ощутил бы на себе другие руки - совершенно обычные, почти человеческие. Может, был бы один только взгляд, вскрывающий его, вспарывающий, как острый скальпель, вытягивающий из него последнее дыхание. И он смотрел бы в эти глаза, смотрел, не отрываясь, воя от невыносимой боли, пока от него бы не осталась одна только высохшая оболочка. Ольгерд сжал голову, выдавливая из нее тошнотворно яркие видения. Ничего этого не случится. Больше они не встретятся. Этот гость из тех, что не приходят без приглашения. Редкая учтивость, редкая… И все же что-то не вязалось со сложившимся у него в голове образом. Разве мог Господин Зеркало, видящий людей насквозь и повелевающий временем, не знать исхода брошенного ему вызова? Но зачем тогда позволил ведьмаку себя обыграть? Свечу Ольгерд тушить не стал. Глупая расточительность, но страшно не хотелось оставаться одному в темноте. Поэтому он лежал и смотрел, как беспокойно дергается огненный язычок — словно мученик, посаженный на кол.