Клин клином

Пару дней спустя Ольгерда посетила здравая мысль сделать уборку, но дальше планов так и не зашло. Да и потом, убеждал он себя, если все останется на своих местах, можно будет и дальше представлять, что вот-вот распахнется дверь, и в комнату войдет Ирис. "Тебе еще не надоело сидеть взаперти? Пойдем, надо же хоть иногда дышать свежим воздухом!" Как-то незаметно им овладела странная игра: делать вид, что не было этих украденных лет, что можно продолжить жизнь оттуда, где она однажды прервалась, дописать ее, как брошенный роман. Как и все потенциально разрушительное, фантазия эта оказалась на редкость живучей. К сожалению, чтобы поверить в нее до конца, надо было стать безумцем. А это у него пока не получалось. Этим утром, выдвигая ящики комода, Ольгерд наткнулся на бледно-розовую сорочку. Он не сразу уговорил себя прикоснуться ней, но потом все-таки взял выцветшую ткань в руки и поднес к глазам, несколько раз чихнув от попавшей в нос пыли. Тут же налетели воспоминания - настолько яркие, что, казалось, еще немного, и откроется портал в прошлое. Она стояла к нему спиной. На фоне черного кружевного воротника резко выделялась молочно-белая, не тронутая загаром кожа. Изящная рука с зажатой в ней кистью ненадолго замерла, а потом задвигалась быстрее, и обручальный перстень засверкал, разбрасывая во все стороны солнечные брызги. - Что рисуем? - спросил он, неслышно подкравшись сзади и уперев подбородок ей в плечо. Ирис вскрикнула. Палитра покачнулась, но Ольгерд успел ее подхватить. - С ума сошел?! Как же она хороша, когда сердится. - От твоей красоты? Да запросто! Ирис хмыкнула и покачала головой. - Ольгерд фон Эверек, оставьте этот тон. Что, если бы вышла клякса? Он сделал шаг назад и притворился, что внимательно изучает холст. - А что? Есть же такой художественный прием. Я и сам подумываю нарисовать что-нибудь в этом роде. Как насчет пары частных уроков? Меня особенно интересует рисование с натуры. - Обойдешься, - сказала она, пряча улыбку. - Оставь меня еще ненадолго, ладно? Я почти закончила. - Хочешь потом прокатиться в город? Ирис поморщилась. Для светской дамы она удивительно не любила выходы в свет. - Сегодня ярмарка, — вдохновенно продолжал он. — Давай купим тебе новое платье? - Милый, у меня их и так целый сундук. - О, я знаю, - Ольгерд ухмыльнулся. – Я называю это «гардероб начинающей вдовы». - Очень смешно. - Разве ж я смеюсь? Какое там! А вот я еще слышал, - добавил он, понизив голос, - будто бы черный цвет помогает скрывать лишние дюймы. Это правда? Он попытался ощупать ее талию, и она завизжала, выворачиваясь из его рук и брызгая ему в лицо подкрашенной водой. - Прекрати, мерзавец! - Как скажешь, моя пышка. Но все-таки, как насчет розовой... Внизу что-то скрипнуло, и воспоминание улетучилось. Ольгерд заторможенно оглянулся, швырнул сорочку обратно в ящик и вышел в сад - но вовсе не для того, чтобы подышать свежим воздухом. Ее могила нашлась быстро. Медленно, как священник перед алтарем, Ольгерд опустился на колени и стряхнул комья грязи с лежащего здесь же альбома. Негнущимися пальцами развязал бечевку и раскрыл на середине, пролистывая страницы со смазанными набросками. Цветы, вазы, лица, лица… А вот и его собственное, только взгляд совсем другой - легкомысленный, нагловато-веселый, даже счастливый. У нее бесспорно был талант, хоть Ольгерд и не придавал этому особого значения. В конце концов, полюбил он ее не за это. Но, глядя теперь на вздувшиеся от воды и времени страницы, он вдруг подумал, что почти не знал ее с этой стороны. Ирис была для него главным призом, драгоценным трофеем, обманом вырванным у судьбы. Он любил ее, вне всяких сомнений любил, пусть в конечном итоге и не сохранил данной ей клятвы. Как много он бы отдал, чтобы еще раз поговорить с ней, попытаться передать, как сильно он сожалеет. Но даже появись такая возможность, захотела бы она его выслушать? Чтобы узнать ответ, придется дождаться собственной смерти. Если только... Ольгерд моргнул, по-новому взглянув на лежащий у него на коленях альбом. Внезапная, совершенно безумная в своей гениальности идея завладела им, лихорадочным блеском отразившись в глазах. Он взлетел вверх по лестнице, перепрыгивая дыры в ступенях и прижимая к груди грязный альбом. Добежав до нужной двери, отдышался и потянул ее на себя. Как ни странно, воздух здесь был не таким спертым, как в других комнатах. Скорее всего, дело было в практически полном отсутствии мебели. За исключением письменного стола и стула в его бывшем кабинете больше ничего не было. Когда пожар уничтожил занимавший всю стену книжный шкаф, он так и не обеспокоился тем, чтобы купить новый. На полу возле разрушенного камина под толстым слоем пыли угадывались бороздки множества линий. Пентакли, гексаграммы, октограммы - Ольгерд провел не один месяц, ползая с циркулем на карачках и по всем правилам выстраивая углы. Именно тогда он окончательно усвоил, что нет и не может быть никакой идеальной магической формулы, способной решить его проблему. Ольгерд взял со стола засохшую чернильницу и попытался привести ее в рабочее состояние. Наконец, удовлетворившись результатом, разложил на столе альбом и склонился над ним, зажав в руке перо. С раскрытой страницы на него смотрело ее лицо. Очень серьезное, даже нахмуренное. Между бровей и в уголках рта Ирис изобразила глубокие морщинки, которых он совсем не помнил. Надпись внизу лаконично сообщала: "автопортрет". Теоретически это могло сработать. Так говорилось в заметках проверенных специалистов, и он сам несколько раз собирался провести этот эксперимент, но всегда находились дела поважнее. А теперь время было как раз подходящее. Ольгерд покрепче перехватил перо и нацарапал, едва не продырявив в нескольких местах бумагу: "Привет, Ирис" Потом, немного поколебавшись, добавил: "Ты здесь?" Он закрыл глаза, стараясь дышать глубоко и ровно, как советовал автор некогда прочитанной им брошюрки. Нужно было отвлечься и не думать о руке. Других деталей он не помнил, но не могла же эта забава для скучающих студентов оказаться настолько сложной? Что-то назойливо скреблось за стенкой, а снаружи завывал опять поднявшийся ветер. Ольгерд заставил себя сидеть неподвижно, вслушиваясь в эти звуки и игнорируя ощущение бессмысленности своей затеи. Выждав еще минуту, он открыл глаза и без особого интереса поглядел на страницу. Рука дрогнула, запачкав бумагу неровной, похожей на паука кляксой. Внизу, чуть повыше слова «автопортрет», появилась новая надпись: "Долг платежом красен" Ольгерд моргнул, глядя, как медленно стекает по нарисованной щеке иссиня-черная капля. Он готов был поклясться, что за все это время его рука не пошевелилась, но тем не менее каждая буква была на своем месте – выведенная издевательски аккуратным, прямо-таки каллиграфическим почерком. Не его почерком. Ольгерд встал, отяжелевшей рукой задев чернильницу — та с грохотом откатилась к стене. На негнущихся ногах вышел из комнаты. Вечер плавно перетек в ночь. Последняя свеча сгорела больше, чем наполовину. Можно было поискать еще в кладовой или в погребе, но на этот раз при мысли о том, чтобы спуститься в ждущую (поджидающую) там темноту, у него скрутило желудок. Ольгерд уже начал засыпать, когда вдруг понял, что в комнате кто-то есть. Он попытался распахнуть глаза, но веки словно склеило смолой — весь обзор сузился до дрожащих тоненьких щелочек. Незваный гость молчал, что только сильнее подчеркивало его присутствие. Ольгерд приоткрыл рот — из него не вырвалось ни звука, кроме громкого, с присвистом, выдоха. Ясно было одно: он снова попался. Он тонул в вязком болоте, и страх залепил ему рот скользкой, пахнущей илом ладонью. Сердце перестало биться, совсем не стало воздуха, а кровь превратилась в стылую воду у него внутри. "Так вот как она умерла", – мелькнуло у него в мозгу. – "Какая холодная, гадкая смерть". Тишина и невозможность пошевелиться сводили с ума. Невозможность крикнуть "кто здесь?" (несмотря на то, что он догадывался, как зовут его гостя) и "чего тебе надо?" (хоть он догадывался и об этом). Снова и снова бесполезные попытки пошевелиться. К нему уже тянулась рука, только внешне похожая на человеческую, и когда она его коснется, он не умрет, но очень пожалеет, что не умер. Долг платежом красен. Несмотря на сводящий с ума страх, Ольгерд беззвучно зашептал, повторяя, как заклинание, в сгустившуюся вокруг него темноту: Уходи. Уходи, ты проиграл. Оставь меня в покое. А потом он услышал смех у себя над ухом, и звук этот расслоился, просачиваясь в каждую пору сотней тоненьких, с комариный нос, иголочек. И когда Ольгерд почувствовал, что сейчас что-то у него внутри оборвется, навсегда высвобождая его из телесных оков, он все-таки проснулся, распахнув глаза и дико озираясь по сторонам.