Клин клином

Вечерний город напоминал сказку. Настоящую, с сандаловым ароматом востока, совсем как в той книге с пестрой обложкой, которую они с Витольдом в свое время зачитали до дыр. Из окон домов и даже с веток деревьев тянули хвосты похожие на сверкающих змей гирлянды: зеленые, голубые, желтые, красные. Накануне, погруженный в себя и изможденный жарой, Ольгерд их попросту не замечал. Темноты в привычном понимании не было вовсе – вместо нее перед ним разворачивалась роскошная палитра оттенков от нежно-лилового до глубокого фиолетового. Над спящими чашами цветов порхали похожие на призрачных фей мотыльки. Зрелище наверху было не менее великолепным. Бесконечные россыпи созвездий складывались в магические узоры, а витающие вокруг запахи – терпкие и одновременно головокружительно сладкие – придавали подступающей ночи очертания темноволосой незнакомки с горящими глазами. Незнакомки, чем-то похожей на ту, другую, что глядела на него с вереницы портретов, навсегда сохранившихся в коридорах памяти. При мысли о том, что, может быть, это Ирис таинственным образом смотрит сейчас на него сквозь время и пространство, Ольгерда пробрал глубокий озноб, и он крепче сжал чужой локоть похолодевшими пальцами. О’Дим повернул к нему лицо и улыбнулся. Улыбка эта, одновременно понимающая и беспощадная, мучительным толчком отозвалась внутри. Как будто под ногами на секунду разверзлась пропасть – так она чувствовалась. Зачем, красавица, ты прячешь Свой лик под звездную вуаль? Чуть слышен шепот губ манящих: Иди ко мне, на мой алтарь… – И, сдернув тонкую фату, уже сгорая в муке сладкой, с улыбкой прыгну в пустоту, себя утратив без остатка, – закончил Ольгерд, сглотнув подступивший к горлу ком. – Браво. Браво, фон Эверек. Нечасто в ваш век встретишь ценителей поэзии. – Да какой из меня ценитель? – отмахнулся он, чувствуя нелепое желание оправдаться. – Так, вспомнилось почему-то. – Ну-ну, отбрось ложную скромность. Ты ведь, кажется, и сам что-то писал? Как же там было… – Писал, и что с того? – грубовато перебил его Ольгерд, побоявшись дальнейших цитат. – Много ума не надо. – Значит, по-твоему, стихи пишут только идиоты? – поинтересовался о’Дим. – Нет, почему. Еще влюбленные. – Влюбленные и идиоты? Ольгерд вздохнул. Порой дотошности Господина Зеркало мог позавидовать и самый ушлый инквизитор. – Да кому вообще они нужны? – спросил он, не скрывая раздражения. — Стихи эти. – Как это «кому»? Всем нужны, всем без исключения. Как минимум это идеальный способ доносить друг до друга великие истины. Как бы иначе мы узнали, что «миром правит любовь»? – Все это прекрасно выражается прозой. – А вот здесь, друг мой, ты заблуждаешься, – с улыбкой сказал о’Дим. – Проза, как бы хороша она ни была, никогда не заменит истинной поэзии. Безусловно, обе исследуют океаны чувств, но первая все же благоразумно держится берегов сознания. Поэт же ныряет на самую глубину и позволяет обитающим там тварям рвать себя на части, переплавляя все это в рифмы и образы. Процесс, как ни крути, требующий определенного безумия и смелости. – Ну да, ну да, – хмыкнул Ольгерд. – Посмотрел бы я, как этот твой смельчак прыгнет в пустоту, да еще и с улыбкой. О’Дим странно взглянул на него. - А ты не знаешь никого, кто поступал так же? И продолжает поступать? Ольгерд кашлянул и отвел взгляд. – Это другое. – Ну, как знаешь. Он, конечно, играл с ним сейчас; пока безобидно, почти небольно выпуская когти. Однако, каким бы насмешливым ни был его тон, и какой понимающей – улыбка, все это играло роль спасательной веревки, не дающей ему окончательно захлебнуться в трясине страхов и противоречий. Ольгерд вдруг подумал, что по своей природе эта трясина весьма схожа с его спутником – разве не точно так же она стремилась затянуть его на самое дно и выкрутить, высосать, выжать до последней мучительной капли? – Осторожней, кто-то разлил масло. Уже теряя равновесие и не слишком грациозно повиснув на чужом локте, Ольгерд в последний момент переступил вязко поблескивающую лужу. – Спасибо, что не дерьмо, – резюмировал он. О’Дим поморщился. – Вижу, тебе доставляет особое удовольствие выбиваться из образа. – Считаю маленькие радости, – мстительно отозвался Ольгерд. – По заветам мудрецов. – Прекрасно. Только учти: если испортишь туфли, всем твоим радостям быстро настанет конец. Несмотря на неприкрытую угрозу, Ольгерд усмехнулся – уж слишком в этот момент его спутник напоминал недовольную гувернантку. – Ты мог бы наколдовать нам повозку. – Колдуют только горе-чернокнижники вроде тебя, – презрительно отозвался о’Дим. – Да неужели? А ты что делаешь? – Созидаю. Ольгерд пожал плечами. – Колдовство, созидание – суть-то не меняется. А туфли все одно были бы целее. Что скажешь? – Не хочу лишать нас такого дивного зрелища. – Ага, и заодно меня – возможности спотыкаться. О’Дим засмеялся, словно услышал хорошую шутку. – Может быть. Ольгерд запрокинул голову, подставив лицо мягкому опаловому свету и вспоминая другую прогулку, которая произошла, казалось бы, совсем в другой жизни. Как он трясся тогда, насколько безвыходным виделось ему положение и каким странным – совет насладиться природой, пока он с замиранием сердца ждал, что в любую секунду личина спадет, и вместо мягкой улыбки покажется жестокий оскал демона, знаменующий начало нового кошмара… А теперь? Что изменилось? Кроме декораций – что? По крайней мере, теперь я действительно могу наслаждаться видом. А это уже немало. – Что это ты там высматриваешь? Ольгерд вздрогнул, как подросток, застуканный за постыдным занятием. Возможно, в его размышлениях действительно было нечто постыдное – вопиющая наивность, ничем не оправданная надежда на будущее; как если бы этот неожиданный душевный подъем и в самом деле предвещал перемены к лучшему. – Знакомые звезды, – как можно небрежнее ответил он. – Ты, наверное, на многих из них побывал? – Батюшки, – протянул о’Дим, – а у кого-то серьезные пробелы в образовании. К твоему сведению, звезды — это всего лишь сгустки газа. И что я, по-твоему, должен был на них делать? Ольгерд фыркнул. – Не думал, что такие мелочи тебя остановят. Ладно, будем считать, мой профессор астрономии только что перевернулся в гробу. Ну, а что насчет планет? – Что тебя интересует? – Да вот, хочу узнать, есть ли где-то лучшие миры. Не может же везде быть одинаково паршиво. О’Дим задумчиво посмотрел на него. – Играл когда-нибудь в шахматы? – Играл. – И дрался, конечно, по пьяни? Ольгерд нахмурился. – А это здесь при чем? – А при том, – сказал о’Дим, – что дурак и при самом хорошем раскладе останется в дураках, а дебошир всегда найдет, кому набить морду. – Я не дебошир, – возразил Ольгерд. Подумав, добавил: – Теперь уже нет. – Верю, – усмехнулся о’Дим. – И не сомневаюсь в твоих способностях к воздержанию. – Ну, спасибо. Нет, решил Ольгерд, дело не только в смене обстановки и даже не в новом теле, будь оно трижды неладно. Дело в нем самом, в Господине Зеркало. В том, как он отражает меня и, даже вступая в противоречие, дополняет. Это заметно и в самых незначительных деталях: в том, как он держит руку, чтобы локоть всегда находился на максимально удобной высоте, как ведет разговор, балансируя на грани страшного и смешного – и, кажется, сам получая огромное удовольствие от процесса. И это тоже своего рода ловушка – самая опасная, потому что, когда эта игра закончится, что придет ей на смену? Ты ведь знаешь. Знаешь уже давно. – Ты так и не ответил на мой вопрос, – напомнил он. О’Дим улыбнулся краешком рта. – Оставим это для другого раза. А пока нас ждут более приземленные дела. Ольгерд кивнул и позволил себе замолчать. С недавних пор его перестала пугать тишина, и, наверное, это было еще одной значимой переменой. Отсутствие слов больше не таило в себе угрозы и даже казалось странно умиротворяющим. Еще одна монетка в копилку надежды, с сарказмом подумал он. Чтобы громче звенело, когда разобьется. Да? Пустынная улочка, с обеих сторон огороженная приземистыми глиняными постройками, незаметно соединилась со второй, более широкой и многолюдной, а та, в свою очередь, вывела их на уже знакомую площадь, где они вынуждены были остановиться. Если с утра здесь было оживленно, но при этом все-таки сохранялось подобие порядка и даже особое очарование, присущее картинам увлеченных базарной тематикой живописцев, то теперь от прежней гармонии не осталось и следа. Занявшая весь периметр очередь напоминала змеевидное чудовище, чья голова упиралась в арку возвышающихся впереди ворот. Время от времени усиленный рупором голос выкрикивал: «ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРОПУСКАМ!», но это послание немедленно тонуло в возбужденном гомоне, так и не достигнув своей конечной цели. Влезать в орущую толпу казалось опасным для жизни: задние напирали на передних, люди толкались и перли друг на друга с кулаками, а диковатая смесь душистых масел и полное отсутствие благовоний у тех, кто не заморачивался на такие пустяки, ничуть не придавали потенциальной близости очарования. – И что теперь? – прокричал Ольгерд, невольно прижимаясь к своему спутнику – среди непрестанного шума едва получалось различать собственные мысли. Перспектива провести в этой какофонии продолжительное время (а судя по размеру очереди, это было неизбежно) вселяла в него чувство, близкое к ужасу. О'Дим повернул к нему голову. За происходящим столпотворением он наблюдал с наслаждением отъявленного эстета. – Еще минутку, если не возражаешь. Давно я не ловил такой ностальгии. – По-моему, время не самое подходящее, – поморщился Ольгерд. – Да и место… – … завораживает, не правда ли? – Завораживает? – недоверчиво переспросил он. – Что в этом может быть завораживающего? О’Дим посмотрел на него с непривычной серьезностью. – Неужели ты не видишь? Ольгерд покачал головой. – Хаос, – сказал о’Дим. – Такой же чистый и сконцентрированный, как и тот, из которого когда-то вышли мы с тобой. И сколько бы его ни упорядочивали и ни причесывали культурой и прочими гребенками цивилизации, все равно в конечном итоге все будет сводиться к этому исходнику. А теперь скажи честно: знаешь ли ты хоть что-то прекраснее? – Думаю, парочка вещей найдется, – пробормотал Ольгерд. – Но, вижу, у тебя свое представление о прекрасном. – Именно. Тебе еще предстоит до него дорасти. Ольгерд хотел промолчать, но что-то или кто-то внутри него, спровоцированный этим смутно-пугающим обещанием, этим холодом, снова коснувшимся кожи – ответил: – Да что-то не вижу я здесь большого пространства для роста. Скорее уж наоборот – прямая дорога к деградации. Хотя тебе ведь только того и надо. Проще использовать нас в своих целях, да? О’Дим рассмеялся. – Каков философ. Идем. И не вздумай ляпнуть что-то такое во время застолья. Он повел его сквозь толпу, то и дело приговаривая что-то по-офирски – Ольгерд предположил, что это были просьбы уступить. Чего он не ожидал, так это того, с какой легкостью шло их продвижение – люди расступались, стоило лишь сделать шаг в их направлении. И вряд ли дело здесь было только в безупречной вежливости его спутника. У самых ворот им снова пришлось остановиться. Было нетрудно угадать смысл разыгрывавшейся тут сцены: двое хитрецов решили проникнуть внутрь, выдав себя за иностранную пару. Аляповато выряженный «супруг» махал руками и с пеной у рта доказывал равнодушному охраннику, что по дороге стая диких обезьян украла у них приглашения. Стоявшая возле него с головой закутанная в шали «дама» подтверждала рассказ неестественно тонким голосом. Привлеченные бесплатной потехой зеваки разделились на две группы – одна бранила, а другая всячески поддерживала смельчаков, веселыми выкриками подтверждая, что такой поворот в самом деле возможен, и что бывают же в мире такие печальные совпадения. – Что ты себе позволяешь, дорогой? Я в крайней фрустрации! – надрывался воодушевленный поддержкой публики пройдоха, чередуя базарные словечки с неведомо где подхваченными терминами. – Хромой ишак, требую пропустить меня именем международного конгресса! Не хотите по-хорошему, будете иметь дело с моим авто…адво... Ольгерд так и не услышал окончание пламенной тирады. Чья-то ловкая рука стащила с «дамы» вуаль – очевидно, в надежде обнаружить под ней заросшую щетиной харю – но, ко всеобщему удивлению, открыла публике вполне миловидное женское личико. Ощупав свои гладкие щеки, его обладательница тонко вскрикнула, а затем скорчила гримасу такого ужаса, что окружившая сцену толпа волной отхлынула назад. – Господа, ну что же вы? – бархатным голосом поинтересовался о’Дим. – Разве не видите, что даме плохо? Как раз в этот момент означенная дама грохнулась в обморок. – Народ, разойдись! Даме плохо! – подхватил кто-то. Несколько добровольцев сорвались с мест и засуетились над бездыханным телом, очевидно, надеясь на дальнейшую благосклонность иностранки. Позеленевший же «супруг» к этому моменту успел куда-то ретироваться. Ольгерд его не винил – не каждый день увидишь, как твой напарник меняет пол. Господин Зеркало тем временем выудил из-за лацкана сюртука две бумажки и небрежно сунул свирепому на вид охраннику. Едва скользнув по ним взглядом, тот расплылся в подобострастной улыбке и жестом предложил им войти. – Какого черта, о'Дим? – прошипел Ольгерд, как только они оказались за увитой цветами аркой. В смятении он усилил хватку на чужом локте – будь на месте его спутника обычный человек, он наверняка бы скорчился от боли. Господин Зеркало только усмехнулся. – В чем дело, дорогая? – Не держи меня за идиота. Хочешь сказать, это вышло само собой? О’Дим поднял бровь. – А чего это ты так разошелся? Он что, твой приятель? – Необязательно знать кого-то лично, чтобы проявить сострадание, о’Дим. – А чему тут сострадать? По крайней мере, теперь этот неудачник сможет попасть на торжество, как и хотел. Мне это кажется весьма забавным. Ольгерд вспомнил пепельное лицо бесчувственной «дамы», над которой безуспешно хлопотал выскочивший из толпы медик. – Да уж, – процедил он. – Забавней некуда. Господин Зеркало пожал плечами. – Каждому по желаниям его. Если тебе так легче, можешь считать себя причастным к восстановлению высшей справедливости. – Знаешь, что? – не выдержал Ольгерд. – Ебал я такую справедливость. О’Дим усмехнулся. – Ну-ну, успокойся. В конце концов, никто не умер. Пока. Ольгерд прикусил язык и стал смотреть по сторонам. От главной дороги, выложенной сверкающей галькой, ручейками ответвлялись дорожки поменьше – казалось, прямо у них под ногами раскинулась карта звездного неба. С расположенных по бокам скамеечек доносился пока еще не слишком пьяный смех и обрывки приглушенных разговоров – типичные спутники людского веселья, в своей основе одинакового во всех уголках земли. Отметив это, Ольгерд почувствовал себя чуточку увереннее. О том, что ждало впереди, он старался не думать, вместо это охотно цепляясь за каждую любопытную деталь, благо таких отвлечений было более чем достаточно. Чуть поодаль, наполняя воздух оглушительным треском, выбрасывали из себя огненные струи жерла крошечных вулканов. Достигая определенной высоты, они выстраивались в подобие исполинской радуги, чтобы затем миллионами разноцветных искр рассеяться над восторженной публикой. Прямо на траве располагались, совершенно неожиданно приходя в движение, жутковато реалистичные статуи – от одной из них только что с визгом шарахнулась кучка женщин. В отгороженных павильонах готовились различные увеселения. Пахло дорогими духами и хорошей едой. Над всем этим лилась приятная мелодия флейты – исполнителя видно не было, что усиливало общее ощущение таинственности. - Снимай вуаль, – шепнул о’Дим, раскланиваясь с прогуливающейся им навстречу парочкой. – Мы здесь на правах особых гостей. – Чьих гостей? – Увидишь. А пока – меньше вопросов и почаще улыбайся. Впереди на холме возвышалось роскошное сооружение, напоминающее одновременно дворец и экзотическую веранду. Вместо крыши над резными колоннами простирался навес из цветов, в чьих благоухающих зарослях щебетали птицы. Молоденькие служанки в полупрозрачных шароварах грациозными тенями скользили между накрытых столов. Ольгерд поймал себя на том, что то и дело поправляет одежду и прическу. Как бы ни чурался он всего этого пышного сборища, все же это был его первый полноценный выход в люди. Присутствие Господина Зеркало только усугубляло ситуацию – со слишком уж явным удовольствием тот наблюдал за его дискомфортом; и уж совсем не по себе становилось при мысли о спрятанной в рукав шкатулки, время от времени посылавшей вверх по руке слабые, но весьма неприятные импульсы. – Не вертись, – сказал о’Дим, когда он в очередной раз потянулся поправить диадему. – Можно подумать, у тебя вши. – Какой удар для благородного общества, – процедил Ольгерд. – Смею ли я надеяться, что в таком случае Его Высочество все-таки побрезгует мной? О'Дим коротко взглянул на него. В глазах его плясали искорки – смеха или угрозы, не разобрать. Да и не хотелось в этом разбираться. – Все шутишь, фон Эверек? – Шучу, конечно. Я вообще большой шутник. Ты разве не знал? О’Дим проигнорировал вопрос. Вероятно, просек, что это в нем говорят нервы. Тем временем с «веранды» к ним спустилась зрелая дама с лицом, еще сохранявшим остатки былой красоты. В отличие от своего окружения, одета она была вполне по-западному, хоть и слегка старомодно, – ее светлые до прозрачности глаза, прямая осанка и тонкая, как высохший пергамент, кожа напомнили Ольгерду портрет какой-нибудь чопорной аристократки, коими в Оксенфурте изобиловала любая галерея. Подобные картины он перестал любить сразу после того, как повстречался с будущей тещей. – Добрый вечер, – приветствовала их дама приятным грудным голосом. – Не могла пройти мимо такой красивой пары. Айгере-ан-малик, вторая супруга Его Величества и счастливая мать виновника торжества. Скупо улыбнувшись, она протянула Господину Зеркало холеную руку, усыпанную многочисленными перстнями. Тот склонился и поцеловал ее с таким небрежным изяществом, что Ольгерд невольно им залюбовался. Впрочем, в этом он был не одинок – из расположившейся неподалеку кучки гостей на них уже вовсю кидали любопытные взгляды. – Вильям Шварц, генеральный директор научно-магического предприятия «Новое Измерение», – шелковым, как хорошо смазанная удавка, голосом представился о’Дим. Даже такую скучную информацию он умудрился подать как нечто крайне интригующее. – Позвольте выразить мое глубочайшее восхищение, Ваше Величество. Глядя на вас, и подумать нельзя, что такая цветущая женщина – мать уже совсем взрослого сына. Я много слышал о вашей красоте, но правда превосходит слухи. Ольгерд едва удержался от гримасы. Даже Витольд в последней стадии опьянения так не выражался. Трудно было представить, что хоть кто-то в здравом уме заглотит так грубо слепленную приманку. Королева рассмеялась, из чопорной мумии на миг превратившись в обаятельную кокетку. – А вы знаете, как польстить женщине! Впрочем, не скрою, мне это приятно. Рада знакомству, господин Шварц. Она повернулась к Ольгерду, словно только что его заметив. – Ну, а кто же ваша очаровательная спутница? О’Дим быстро взглянул в его сторону. Уловив намек, Ольгерд полуприсел в реверансе, придерживая с боков тяжелую юбку. – Герда Айхенвальд, дочь моего горячо любимого кузена и прославленного исследователя офирской культуры – Конрада Айхенвальда. – Рада встреча, Ваше Величество, – пробормотал Ольгерд, как никогда остро ощущая сходство с марионеткой. – Ах, какой ангельский голос! – воскликнула королева. – Вы, конечно же, бесподобно поете а капелла? Пристальный взгляд водянистых глаз навевал мысли о рептилиях. Чувствуя, как у него скручивает живот, Ольгерд ниже наклонил голову. – Не мне об этом судить, Ваше Ве… Королева остановила его нетерпеливым взмахом руки. – Агата, милая, просто Агата. Простите мне эту сентиментальность – за двадцать лет на чужбине я почти забыла звуки родного имени. Да выпрямьтесь же, наконец, и дайте хорошенько вас разглядеть! Ах, какие чудные глаза, какая утонченность… Cразу вспоминаю себя молоденькой девушкой в нашем фамильном доме в Лан-Эксетере. – Лан-Эксетер? Вы там выросли? – вежливо уточнил Ольгерд, желая поскорее сместить с себя фокус беседы. – Да, – вздохнула королева, – чудесное было время. Как бы мне хотелось хоть на денек вернуться туда… Пройтись по весеннему парку, вдохнуть аромат цветущих вишен. Маменька так плакала, когда меня выдавали замуж, – в ее голосе впервые послышались нотки неподдельной грусти. – Все-таки нет горечи сильнее, чем горечь разлуки с домом. Рыбам – море, птицам – воздух, а… – она замолчала, и сильно напудренный лоб прорезала сеточка морщин. – А человеку – дом родной, - закончил о’Дим и приобнял Ольгерда за плечи, заставив его мгновенно напрячься. – Поверьте, Ваше Величество, нам с Гердой это чувство прекрасно знакомо. Знали бы вы, какого труда мне стоило отвоевать ее у отца в эту поездку. Конрад в ней души не чает. – Я не удивлена, – заметила королева. – Такое сокровище нужно беречь как зеницу ока. Вы, должно быть, ужасно скучаете по папеньке, милая? Ольгерд улыбнулся. Никогда еще собственный рот не казался ему настолько чужим. – Немного. Но дядя Вилли очень добр ко мне. Отвлекающее прикосновение, наконец, покинуло плечи, чему Ольгерд был несказанно рад. Черт знает, что в этот момент читалось на его лице. – Так, значит вы и есть тот загадочный предприниматель из Оксенфурта, что, по слухам, привез нам свое изобретение? — спросила королева. О’Дим отвесил еще один безупречный поклон. – Совершенно верно, Ваше Величество. Надеюсь, вы и ваше окружение проявите благосклонность и… оцените его по достоинству. Ольгерд вздрогнул. Слишком уж это напоминало завуалированную угрозу. Разумеется, в этот момент Господин Зеркало не нашел ничего лучше, как снова переключить внимание на него. – Кстати, Герда сыграла не последнюю роль в претворении этой смелой задумки в жизнь. – В самом деле? – удивилась королева. – Э… – многозначительно сказал Ольгерд. Кто-то сзади мерзко захихикал. Он подавил желание развернуться и приложить весельчака кулаком. – Дядя преувеличивает. Я всего лишь помогала переводить некоторые свитки… – Как видите, девочка та еще скромница, – усмехнулся о’Дим. – А между тем, она не только поет, но и прекрасно разбирается в физике и химии. Королева подняла брови, взглянув на Ольгерда с прохладным интересом. При этом сходство с госпожой Билевитц стало прямо-таки зловещим. – Завидую вам, милочка. На моей родине тоже не считалось зазорным, когда женщина проявляет интерес к науке. В Офире, к сожалению, дела обстоят иначе. – Но ведь общество здесь не менее просвещенное? — поинтересовался о'Дим. – Просвещенное? О, я вас умоляю, господин Шварц. Таких закостенелых противников прогресса еще поискать. – Насколько мне известно, у вас никогда не было нехватки в заморских делегациях… – В том-то и дело, – вздохнула королева. – Послы, делегации, визиты вежливости хороши для подъема экономики, но разве они могут изменить укоренившиеся с незапамятных пор варварские обычаи? К тому же, мы слишком уж отрезаны от остального мира, что отнюдь не облегчает культурный обмен. Ну, а с тех пор, как мой приемный сын… – она замолчала, скривив увядший рот в горестной гримасе. – Прошу прощения. Мне все еще трудно в это поверить. О’Дим приложил руку к сердцу в блестящей имитации сочувствия. – Мои глубочайшие соболезнования, Ваше Величество. – Как, вы уже слышали? – Увы, увы. По роду деятельности я обязан быть в курсе последних новостей, и стоит ли говорить, что плохих отчего-то всегда больше, чем хороших? Прошлое умеет застигать врасплох. Ольгерд еле слышно скрипнул зубами. О’Дим не смотрел в его сторону, будто бы отдавая все внимание королеве, и все же слишком явственным было ощущение ни на миг не отпускающего его взгляда. И слова эти явно предназначались ему. Он сглотнул. Во рту остался противный металлический привкус. Королева ничего не заметила. Приложив ладонь к туго стянутой корсетом груди, она печально опустила глаза. При этом Ольгерда не оставляло ощущение, что он присутствует на хорошо отрепетированном спектакле. – Благодарю вас, господин Шварц. Ваше сочувствие греет мне сердце. – Это самое малое, что я могу сделать. Однако мне претит роль палача, терзающего ваши раны. Не будем забывать, что мы собрались здесь по самому радостному из поводов. Королева улыбнулась. – Вы правы. Грех во время торжества предаваться скорби. Так что же ваше изобретение? Не скрою, я испытываю особый интерес ко всему, что связано с околонаучными открытиями. – Ваш ум ни в чем не уступает вашей красоте, Ваше Величество. Королева шутливо погрозила о’Диму пальцем. На ее высоких скулах проступил легкий румянец. – Хитрец! Хотя бы намекните, что это? Какой-нибудь необычный артефакт? – Боюсь, я вас разочарую, но это предмет вполне обычный. По моей задумке он вскоре станет доступен каждому. Королева надула губы. – Разве это не лишает ваше изобретение блеска романтики? Не лучше ли сделать его доступным лишь узкому кругу лиц, тем самым повысив его ценность? О’Дим поклонился. – Вы демонстрируете очень глубокие познания в логистике, Ваше Величество. Однако именно массовость – отличительная черта нашей эпохи. Как человек дела, я четко слежу за настроениями. Иду в ногу со временем, если угодно. – Я бы даже сказал – опережаешь, – пробормотал Ольгерд. Повисла неловкая пауза. Королева чуть нахмурилась. О’Дим повернул голову и теперь смотрел на него с вежливым удивлением, как на внезапно заговоривший предмет интерьера. Ольгерд прокашлялся, проклиная себя за несдержанность. – Семейная шутка, – туманно пояснил он. – Ясно, – с натянутой улыбкой протянула королева. – Что ж, не стану больше вас задерживать — к тому же долг хозяйки требует от меня уделить внимание и другим гостям. Однако надеюсь, что мы еще продолжим нашу беседу. – Будем ждать с нетерпением, Ваше Величество. Бросив на Господина Зеркало долгий взгляд, королева удалилась, томно обмахиваясь веером. – Ну, – повернулся к Ольгерду о’Дим, – и какая муха тебя укусила? – Ты о чем? – не слишком правдоподобно удивился Ольгерд. – Не испытывай мое терпение, дорогая. Поняв, что отпираться глупо и, более того, опасно, Ольгерд упрямо передернул плечами. – Наслушался ваших любезностей, вот и накатило что-то. Главное, что выкрутился, разве нет? – Это ты называешь «выкрутиться»? – фыркнул о’Дим. – Нам повезло, что ты был ей не слишком интересен. – Как-нибудь переживу. Мне она тоже не слишком понравилась. – Вот как? Почему? Ольгерд поморщился. – Во-первых, она страшно напоминает мою тещу. Во-вторых, явно хочет под тебя лечь… О вкусах, конечно, не спорят, но для меня и этого достаточно, чтобы теперь обходить эту дамочку за версту. О’Дим расхохотался так заразительно, что Ольгерд чуть было не последовал его примеру. – Позволь узнать, кто научил тебя такому исчерпывающему анализу? – Один знакомый господин. «Знакомый господин» шагнул ближе, и Ольгерд снова ощутил укол страха. Никогда еще проклятый рубец не виделся ему так четко – тонкая трещина, зигзагом перечеркнувшая душу; неизлечимая язва, впервые давшая знать о себе во время той безумной ночи в пустом доме, когда он, захлебываясь страхом и одиночеством, шептал запретное имя. Грань, перешагнуть которую значило бы сойти с ума, исчезнуть, навсегда потеряв себя, но… Но ведь пока ты еще здесь? Да, пока он еще держался. Как бы странно это ни звучало, но именно затмение, нашедшее на него накануне, вернуло ему ускользающий рассудок. Безнадежно загнав себя в тупик, он снова пошел на безумство, доверившись тому, кому по всем законам логики доверять не следовало, и тот вытащил его из болота вины, грубой телесной пыткой приглушив душевную боль и взамен словно влив в него свежую порцию крови. И теперь, всего за шаг до роковой грани, он держался. Стоял и не падал, глядя в эти вечно смеющиеся глаза и чувствовал, как на смену страху приходит бодрящий холодок азарта. Приключение, о котором говорил о’Дим, перестало быть издевательской абстракцией, внезапно раскрыв перед ним целый калейдоскоп возможностей. И вопреки всему, он начинал верить, что у него еще есть шанс. На что? О’Дим хмыкнул и сделал шаг назад. – Вижу, к тебе вернулась способность здраво мыслить. Впредь советую использовать ее по максимуму. И больше не теряй голову, хорошо? Ольгерд кивнул, криво улыбнувшись в ответ. – Договорились. – Вот и славно. А теперь идем, нас уже заждались. Ольгерд не стал уточнять, кто именно, прекрасно понимая, что получит только еще один ничего не значащий намек. В любом случае, сейчас его занимали вопросы поважнее, чем личность их благодетеля. – Вильям! Дружище, сюда! – послышалось вдруг из дальнего конца беседки. Ольгерд обернулся на возбужденный оклик: помахивая зажатым в руке бокалом, им широко улыбался какой-то круглолицый тип в туго сходящемся на животе дублете. О’Дим расцвел в ответной улыбке и потянул Ольгерда за собой. – Дружище, – повторил круглолицый, неловко приподнимаясь и раскидывая в приветственном жесте пухлые руки. – Что же вы так долго? Мы вас заждались! О’Дим поклонился, ловко увернувшись от объятий. – Не сердитесь, любезный Хельмут. Пришлось задержаться у ворот. Вы наверняка слышали, какая там жуткая давка… Круглолицый закивал, не переставая улыбаться. Вблизи улыбка оказалась скорее пугающей, чем добродушной. Ольгерд отметил творожную бледность, которая выделяла его на фоне других более темнолицых гостей. – Почему же вы не воспользовались каретой? О’Дим развел руками. – Не устояли перед соблазном пешей прогулки. После пары месяцев на корабле радуешься любой возможности размять ноги. - Ох, не говорите! – согласился Хельмут, легко перекрывая царивший вокруг галдеж. – Понимаю, как же. Понимаю! Длительные путешествия так утомляют. После каждой деловой поездки я клянусь себе, что это в последний раз. Цинга, артрит, плохой стул – все это, говорят, от недостатка витаминов. Не говоря уж о… – но тут он перевел взгляд на Ольгерда, воскликнув: – О боги, что я вижу? Так это и есть ваша племянница, Вильям? – Верно, – улыбнулся о’Дим. На лице его читалась искренняя гордость. – Герда, познакомься - это мой добрый друг, Хельмут Кох. Он обеспечил нам место за этим столом. Ольгерд улыбнулся и сделал книксен, ощущая себя актером, застрявшим на репетиции дрянного спектакля. Хельмут немедленно поймал его руку и приложился к ней теплыми влажными губами. – Прелестница! – с жаром проговорил он. – Лесная фея! Очарован, многократно очарован. – Взаимно, сударь, – выдавил Ольгерд, не решаясь смотреть на о’Дима. Впрочем, этого и не требовалось – он физически ощущал нацеленную на него усмешку. – Садитесь, садитесь же, – тем временем засуетился его новый знакомый, отодвигая стул. Ольгерду ничего не оставалось, как водрузиться на предложенное место. Правую руку все еще покалывало, как будто по ней ползал фантомный слизняк. Ощущения неприятно перекликались с левой рукой, по которой посылала слабые импульсы злосчастная шкатулка. Симметрия, черт бы ее побрал, - подумал он. Горло снова защекотало смешком. – Да, эта подойдет, – сдержанно заметил кто-то с другой стороны стола. – Вы нам не солгали, Вильям. Ольгерд только теперь заметил сидящего напротив сухощавого офирца с лицом канцелярского работника или отставного палача. Офирец улыбнулся, но это не слишком сгладило впечатление — вид его по-прежнему не внушал доверия. – Обижаете, Шервин, – сказал о’Дим, усаживаясь справа от Ольгерда. – Я никогда не лгу. Ольгерд вздрогнул, вспоминая совсем другие обстоятельства, при которых слышал эту же фразу. Однако сейчас было не до этого – что-то явно назревало, и было бы глупо прохлопать ушами, погрузившись в очередную рефлексию. – Когда ожидают Его Высочество? – поинтересовался о’Дим. Гости вокруг оживленно переговаривались, то и дело поглядывая в сторону цветочного коридора, соединявшего беседку с крытым павильоном. Сухощавый закатал рукав роскошной туники и взглянул на украшающие запястье массивные золотые часы. – Десять минут назад, – бесстрастно сказал он. О’Дим поднял брови и переглянулся с круглолицым. – Стоит ли нам беспокоиться, Хельмут? Тот покачал головой и провел толстым пальцем по краю бокала. – Не думаю. Скорее всего, дело в утреннем переполохе… Срочно ищут замену, вот и опаздывают. – Замену? О чем это вы, дружище? Хельмут выдержал паузу и слегка надул щеки, не скрывая самодовольства от того, что может лично донести столь важную новость. – Нынче утром советника Его Высочества обнаружили мертвым. Мне стало доподлинно известно, – добавил он, понизив голос, – что тело было в ужасном состоянии. И, заметьте, когда я говорю «в ужасном», я нисколько не преувеличиваю.… Больше половины костей – в муку! – Что вы говорите! – цокнул языком о’Дим. – Надо же, какая неприятность… – Не то слово, дружище. А ведь Его Высочество любил беднягу как брата. Совсем еще мальчишка, красивый и при том с мозгами, а это, согласитесь, редкость. Как же его… – он раздосадовано прищелкнул пальцами. – Как же его... Захер, Зальцман? Не обижайтесь, Шервин, ваши имена такие сложные… – Зульяр, – сказал офирец, поджав тонкие губы. Казалось, весь этот разговор вызывает у него раздражение. – Зульяр ал’Кахри. – Точно! – обрадовался Хельмут. – Неудивительно, что процессия запаздывает. Смерть лишает присутствия духа даже сильнейших. Люди нужно время, чтобы смириться с утратой... – Говорите за себя, дружище, - усмехнулся Шервин. – Вы здесь уже два года, но все еще скверно разбираетесь в том, как обстоят дела. Он заметил вопросительный взгляд Господина Зеркало и пояснил: – Не удивляйтесь. Титул советника Его Высочества предполагает большое число конкурентов. И среди них наверняка нашлись бы и те, кто желал мальчику смерти… – Ну, и что с того? – обиженно возразил Хельмут. – Мало ли кто там чего желал. Одно дело просто рассуждать о чьей-то смерти, и совсем другое – послужить непосредственной причиной такого страшного конца… – он демонстративно содрогнулся, приложившись к бокалу. Ольгерд сидел неподвижно, уткнувшись взглядом в пустую тарелку и в кои-то веки жалея, что на лице нет раздражающей вуали. Зульяр ал'Кахри… Конечно, он помнил Зульяра - воспоминание было свежим, как невысохшая краска на холсте, и от него точно так же щипало в носу и предательски слезились глаза. О'Дим был прав: стоит повернуться к прошлому спиной, как оно тут же спускает на тебя свору бешеных собак. И поделом тебе, приятель. Сам ведь не лучше последней собаки, чертов братоубийца. Еще одна монетка в копилку надежды, говоришь? А чего сразу не сто? Да не в копилку, а в кошелечек… в тот самый, ситцевый, который сжег в камине. А монетки-то уцелели. Только кровью пахнут... Живот снова скрутило. Он вцепился пальцами в стол – на секунду все куда-то наклонилось и пошло мутной рябью. – Все в порядке, дорогая? – с беспокойством спросил Хельмут, наклонившись к нему и щедро окатив винными парами. Ольгерд не успел ответить. На плечо ему опустилась рука Господина Зеркало, вырвав из головы остатки мыслей. – Да, забыл предупредить, – вкрадчиво проговорил он, – Герда совершенно не переносит упоминаний насилия. Думаю, господа, нам будет разумнее воздержаться от подобных тем. – О чем разговор! – легко согласился Хельмут. Видимо, такая чувствительность вызвала в нем умиление. – Простите нас, сударыня, – без тени раскаяния добавил сухощавый. – Наши сердца порядочно окаменели от дворцовых интриг. – Не льстите себе, Шервин – круглолицый игриво подмигнул Ольгерду. Кажется, его уже порядочно развезло. – Готов поспорить, вы таким и родились. Офирец безразлично пожал плечами. Идиот, подумал Ольгерд. Да что ты знаешь о каменном сердце? Над столом почтительно склонилась служанка, предлагая богатый выбор напитков. Ольгерд машинально протянул руку, чтобы взять бокал – ему не помешал бы сейчас глоток чего угодно - но понял, что не сможет этого сделать, не расплескав все до капли. – Позволь за тобой поухаживать, дорогая, – мягко сказал о’Дим. – Хочешь сока? – по его губам скользнула тень улыбки. – Или, может быть, вина? – Конечно, вина! – вмешался Хельмут. – По такому поводу нельзя не выпить. Будем веселиться, в конце концов! Верно, милая? Ольгерд кивнул, не решаясь шевелить одеревеневшими губами. О’Дим повернулся и протянул ему бокал, на мгновение коснувшись руки. Жест мог показаться нечаянным, но Ольгерд знал, что это не так: дрожь унялась, как по волшебству. Дышать стало легче. Он сделал несколько глотков. Сосущее чувство вины отпустило – словно отвалилась еще одна пиявка. – Вам лучше? – спросил Шервин, разглядывая его с пристальным любопытством. – Да, намного, – искренне улыбнулся Ольгерд. – Может быть, хотите на воздух? Проводить вас? – Нет, благодарю. Просто немного закружилась голова. К тому времени, как принесли закуски, он успел взять себя в руки. Сдобренное специями вино приятно согревало желудок, отгоняя лишние мысли (о’Дим ненавязчиво следил за тем, чтобы его бокал не оставался пустым надолго), а, кроме того, за богато уставленным столом было на что отвлечься. На выстланных душистой зеленью расписных блюдах пестрело мясо самых разных способов копчения, с которым тесно соседствовала тонко нарезанная рыба, щедро украшенная лимонными ломтиками. Были тут и скрученные из виноградных листьев трубочки с сочным, остро пахнущим пряностями фаршем, свежие салаты и высокие вазы на тонких ножках, доверху наполненные зернышками граната. Последние напомнили Ольгерду прочитанную когда-то легенду и заставили странно улыбнуться. И в самом деле, разве не забвение он только что принял из его рук? И принимал раз за разом – в виде бокала или же невидимого кнута, обжигающего спину и ребра? – Так, значит, это еще не свадьба? – поинтересовался он у Хельмута. Все-таки чем-то толстяк ему нравился. Может быть, своим добродушием и тягой к простым удовольствиям, которую тот вовсе не скрывал, а даже, наоборот, выставлял напоказ и словно бы гордился ею. – Еще нет, сударыня, – охотно отозвался тот, улыбнувшись. – Сегодня нас ожидает только предварительная часть. Хотя по общему переполоху и не скажешь, верно? Ну, вы и сами видели, что творится снаружи – безумие, форменное безумие! – А когда же будет основная? – Послезавтра, – ответил Шервин. – За закрытыми дверями, как и полагается по традиции. А сегодня у нас благотворительное мероприятие. Хороша благотворительность, подумал Ольгерд, разглядывая пышно разодетую публику, чей вид все сильнее раздувал в нем угольки презрения. Слишком уж эти лоснящиеся рожи напоминали ему один аукцион, где такое же богатое мудачье растаскивало его семейные реликвии, а он чувствовал себя жалким, беспомощным, втоптанным в дерьмо насекомым, и не это ли послужило причиной всех будущих бед? Да нет, ерунда. Вот тебе настоящая причина, полюбуйся – далеко ходить не надо. Сидит по правую руку и ухмыляется, а ты даже не можешь его ненавидеть, потому что знаешь, что сам во всем виноват. – Я слышал, здесь собралось множество прекрасных дам, – задумчиво проговорил о’Дим. – Как жаль, что вся эта красота вынуждена скрываться под вуалями. Даже как-то обидно, господа, вы не находите? – На это есть причины, господин Шварц, – уклончиво заметил Шервин. – Правда? Какие же? – Разные. Но главная из них – соблюдение целомудрия. – Вашего или ваших женщин? Офирец нахмурился. – Что вы имеете в виду? – О, просто мысли вслух, – улыбнулся о’Дим, непринужденно отпивая из бокала. – Меня всегда занимал этот вопрос. Неужели же вы как мужчина не найдете в себе сил противостоять зову плоти? И не будет ли отказ взглянуть соблазну в глаза прямым признанием слабости? Капитуляцией духа? Шервин поджал тонкие губы. Во взгляде глубоко посаженных читалась откровенная неприязнь. Ольгерд вспомнил ныне покойного патрульного Фарида, и подумал, а не родственники ли эти двое. Он бы не удивился. В последнее время он только и делал, что притягивал странные совпадения. – На вашем месте я был бы осторожнее с подобными высказываниями, господин Шварц. Вам как иноземцу это простительно, но все же мы привыкли к уважению существующих здесь традиций. О’Дим улыбнулся, и по спине Ольгерда пробежали мурашки – он хорошо знал эту улыбку. И, как правило, она не сулила ничего хорошего адресату. Он уже начал всерьез сомневаться, что офирец покинет этот вечер живым. – Господа, господа! – вклинился в разговор вконец захмелевший Хельмут. – Не нужно спорить. Пусть каждый остается при своем мнении. Но, согласитесь, есть что-то романтичное в том, чтобы беречь женщину от чужих глаз. Тогда она будет волшебной тайной, драгоценностью, которой так приятно любоваться в уединении... – Да, в этом что-то есть, – согласился о’Дим, поблёскивая стеклами очков. – Готов поспорить, вы хорошо знаете, о чем я, – со смехом проговорил Хельмут, слишком близко наклоняясь к Ольгерду. – Когда на расстоянии вытянутой руки сидит такая красота… – Постыдились бы перед господином, дружище, – с отвращением проговорил Шервин. – Надо все-таки соблюдать приличия. – Что поделать, не могу устоять перед красивой женщиной, – извиняющимся голосом проговорил Хельмут и покосился на о’Дима. – Простите, Вильям. О’Дим пожал плечами. – Любая похвала моей девочке приятна и мне. К тому же, нет никакого смысла скрывать наши истинные намерения под вуалью ненужных приличий. Честность, господа. Нет ничего ценнее честности. – Точно! – с энтузиазмом воскликнул Хельмут. – Этим вы мне и нравитесь, Вильям! С вами всегда можно договориться. В этот момент Ольгерд наконец-то уловил суть упомянутой выше договоренности. Оторвавшись от бокала, он впился глазами в лицо Господина Зеркало. – Что случилось, дорогая? Опять голова? – Дядя, можно тебя? – стараясь контролировать голос, процедил он. – На минутку. Их собеседники быстро переглянулись, что только подтвердило его подозрения. – Несносное дитя! – всплеснул руками о’Дим. – Господа, не выпивайте все и не начинайте сплетни. Мы сейчас вернемся. Хельмут шутливо отсалютовал им бокалом. – Ну, в чем дело? – спросил о’Дим, когда они отошли на приличное расстояние. Ольгерд резко остановился напротив него, чувствуя, как внутри поднимается ком злости. – Так вот как ты выбил нам приглашения? – прошипел он, на мгновение позабыв о всякой конспирации. О’Дим досадливо поморщился. – Говори тише. И какое имеет значение, как я это сделал? Главное, что мы добились цели. Ольгерд засмеялся – неадекватное возбуждение, которое до этого момента ему удавалось худо-бедно подавлять, все-таки вырвалось наружу. – Действительно! Трудно спорить с прописными истинами. Только тебе не кажется, что в данном случае цель не слишком-то оправдывает средства? – Тебе не помешает практика, – спокойно заметил о’Дим. – О, я уже понял, о какой практике идет речь! Вот что, о’Дим, дружище. Я не собираюсь с ними спать, ясно? Не знаю, что ты им наобещал – по часу на каждого или совместную оргию – это меня не интересует, плевал я на это с высокой колокольни. Суть в том, что это не было частью нашего договора, и я не намерен… – Ольгерд. Он оборвался, натолкнувшись на пугающе безмятежный взгляд. – Я задет, милый. Сильно задет. Неужели ты в самом деле считаешь меня способным на такую низость? Ольгерд молча смотрел на него, пытаясь восстановить дыхание, сбитое яростной тирадой. Отчего-то было стыдно признать, что именно об этом он и подумал. – Я уже говорил, что чем меньше ты знаешь, тем лучше, но, так и быть, лови намек… – о’Дим наклонился к нему, заглядывая в глаза, и на миг стирая всякую грань между ними. – Не только ты прячешься под маской. А за свою честь можешь не беспокоиться… по крайней мере, на сегодняшний вечер. Ну, что, идем? Он отстранился и зашагал по направлению к беседке. – О’Дим, подожди. Господин Зеркало обернулся, вопросительно взглянув на него. – Еще кое-что. Я видел, как ты смотрел на этого… Шервина. Судя по всему, он редкостный негодяй, и мне в общем-то плевать, что его ждет, но… – Ольгерд сглотнул, внутренне сжавшись от нотки мольбы, закравшейся в голос. – Может, на этот раз обойдемся без жертв? Ты же помнишь… О'Дим неприятно усмехнулся. – Будь спокоен, память у меня хорошая. А теперь, если не возражаешь, вернемся к нашим приятелям. Церемония вот-вот начнется. Ты же не хочешь пропустить что-то важное и сорвать уже нашу с тобой договоренность? Ольгерд покачал головой и позволил увести себя обратно. Усевшись за стол и приветливо кивнув расплывшемуся в улыбке Хельмуту, он твердо решил не забивать голову возможными обещаниями, которые мог дать на его счет о’Дим. Как ни странно, одного (пусть и смутного) заверения в безопасности ему было достаточно. Да и захочет ли он отдавать кому-то еще свой товар? мелькнула гнусная мысль. Решив извлечь хоть какую-то выгоду из своего положения, Ольгерд окинул взглядом стол и самовольно наполнил тарелку горой закусок, которые с проснувшимся аппетитом принялся поглощать. Шервин удивленно поднял брови, но промолчал. О’Дим улыбнулся, поглядев на него с отеческим умилением. Что самое забавное, еда действительно в какой-то степени помогла отвлечься. Еще немного, и я решу, что все страдания идут от неудовлетворенного желудка. Впору будет создавать новую веру, – Ольгерд покосился на Хельмута, который вовсю трудился над своей тарелкой. А этого и вербовать не нужно, развеселившись, подумал он. – Идут, идут, – вдруг послышалось со всех сторон. Ольгерд оторвался от размышлений и посмотрел туда, куда повернулось большинство голов – к цветочному коридору, соединявшему веранду с внешней частью павильона. На деревянное возвышение, словно черт из табакерки, выскочил маленький человечек в желто-красной тунике и объявил неожиданно зычным голосом: – Уважаемые гости! Мы собрались этим вечером по замечательному и торжественному поводу. После небольшой... гм... заминки я счастлив доложить вам, что томительному ожиданию пришел конец. Поприветствуем Его Высочество Мирзу и его прекрасную избранницу, луноликую Нардан... – далее последовал довольно внушительный набор титулов, в которые Ольгерд быстро перестал вслушиваться. А тут еще ударил оркестр, да так громко, что он чуть не подпрыгнул. Хельмут улыбнулся и притянул Ольгерда к себе за талию. – Не пугайтесь, прелестница, – горячо зашептал он ему на ухо. – Эти олухи думают, что чем громче бить в литавры, тем торжественнее будет момент. Варварство, чистой воды варварство! Не то что при дворе у светлейшего Эстерада… Первой в глубине цветочного коридора показалась луноликая в окружении свиты служанок. Ольгерд заметил, что после такого пышного вступления несколько разочарован. Принцессу трудно было назвать прекраснейшей. Сложного фасона пурпурное платье не скрывало угловатостей ее высокой фигуры, а слишком длинная и тонкая шея навевала мысли о цапле. Однако в ней явно прослеживалась порода: от гордой осанки до хищного, с горбинкой, носа и волевого подбородка. Тонкие губы скупо улыбались в ответ на шумевшие вокруг овации. От кучки придворных отделились несколько детишек с охапками свежих цветов и принялись увлеченно швырять их принцессе под ноги. – А где Его Высочество? – шепнул Ольгерд, вытягивая шею и игнорируя потную ладонь, двигающуюся куда-то ниже спины. – А вон идет следом, видите? – Хельмут неприятно причмокнул и покачал головой. – Бедняга, на нем совсем лица нет. Вот что делает с человеком горе… Принцесса тем временем прошествовала во главу стола и уселась в одно из кресел, сложив руки на коленях. Удлиненные краской глаза не мигая смотрели перед собой. Ольгерду показалось, что они серые, хотя с такого расстояния наверняка сказать было нельзя. А дальше ему стало не до цвета глаз принцессы, потому что взгляд его, наконец, упал на самого виновника торжества. Даже если бы глашатай по какой-то причине не назвал Мирзу, Ольгерд все равно узнал бы его, как пьяница или любой другой одержимый человек без труда выделит из толпы собрата по несчастью. Это было не в его движениях – он держался легко и прямо, ступая по устланному лепестками полу – и не в жестах – уверенно свободных, отрепетированных сотней других таких выходов – но в чем-то невидимом глазу, прозрачном, напоминающем серую вуаль. Несчастье крепко держало своего избранника. И, едва взглянув ему в лицо – смуглое, красивое и смертельно усталое, так напомнившее ему того, кто когда-то почти увел у него Ирис (и не лучше ли, если бы действительно увел?) – Ольгерд почувствовал, как в нем схлестнулись ненависть и непрошеная жалость. Спокойствие, обретенное с таким трудом, разлетелось вдребезги. Жалкий засранец. Вот для этого ради тебя рискнул жизнью Геральт? Чтобы теперь ты сознательно толкнул другого в предназначавшуюся тебе пропасть? Обманом завлек в мышеловку, из которой сам чудом выбрался? Я должен. У меня нет выбора. Это просто, если не думать о нем, как о живом человеке. Если я только смогу… И в этот момент Ольгерд четко понял, что не сможет.