Клин клином

Праздничный зал встретил их относительной тишиной — музыканты все еще настраивали инструменты, а почетные гости негромко переговаривались, поддерживая видимость светской беседы. Томную атмосферу нарушала лишь некая дама в розовом, то и дело хихикая без видимой причины и энергично обмахиваясь веером. Ольгерду хватило одного взгляда на это в прямом смысле пестрое сборище, чтобы уяснить: с нарядом о’Дим ничуть не переборщил, и зря он в общем-то шутил про сокровищницу. Число украшений на персону здесь просто зашкаливало, а учитывая, что таких персон в зале собралось не меньше дюжины, от нестерпимого блеска сразу зарябило в глазах. Вместе они напоминали кучку спятивших погорельцев, где каждый обвешался самым ценным, что только смог на себе унести. Желтый свет переливался на тяжелых браслетах и кольцах, в загустевшем воздухе висел запах благовоний и розового масла. Было душно.  — Господин Вильям Шварц и его очаровательная спутница! — торжественно объявил евнух в малиновых штанах, сделав причудливый выверт руками. Видимо, знать имя спутницы присутствующим было необязательно. Ольгерд скрипнул зубами. Эпитет был вполне безобидным, его называли и похуже, но и этого хватило, чтобы им овладело острое желание кого-нибудь придушить.  — Следи за лицом, дорогая, — шепнул о’Дим, наклонившись к его уху. — Не все в этом мире решается грубой силой. Проглотив язвительный ответ (даже банальное "пошел ты" от лица очаровательной спутницы прозвучало бы неуместно), Ольгерд смирился и молча последовал за ведущей его рукой. Во главе стола сидел король. Нибрас-аль-малик, первый из офирских правителей, сумевший покорить непролазные пески, объединить враждующие племена и прочая, прочая. Воображение упорно рисовало седовласого вояку с волевым лицом, но реальность оказалась куда прозаичнее: перед Ольгердом предстал заплывший старик с мутными глазами, больше похожий на средней руки кабатчика. Да что там, Ольгерд лично знавал одного такого в "Алхимии" и порой, пребывая в хорошем настроении, жертвовал папаше Симеону золотой на опохмелиться. Тем не менее старика здесь уважали — это читалось в надменном взгляде носатого типа, сидящего от него по правую руку, и на суровых лицах охранников, замерших у стены с обнаженными ятаганами. Хоть сейчас на парад. На другом конце стола расположилась королева в окружении нелепо разряженной свиты. На фоне дряхлого супруга Айгере казалась совсем еще девушкой и вполне могла бы сойти за его дочь, если бы не излучаемая обеими сторонами холодная враждебность, присущая исключительно жертвам несчастливых браков. Все это до абсурда напоминало позиции двух армий, по ошибке столкнувшихся не на поле боя, а за праздничным столом. Ольгерд знал кое-что и об этом. Ядовитый взгляд госпожи Билевитц, которую Ирис ласково именовала "маменькой", все еще преследовал его в кошмарах.  Господин Зеркало с безукоризненной вежливостью отодвинул для него стул. Ольгерд сел, стараясь лишний раз не поднимать глаз (по негласным правилам застолья это наверняка расценивалось как приглашение к беседе). В голове вертелась услышанная где-то идиотская фразочка: удача любит тех, кто верит в себя. Очевидно, речь здесь шла исключительно о самоубийцах и сумасшедших — а кем еще прикажете быть в этих обстоятельствах? Музыканты наконец соизволили ударить по струнам, но особой погоды это не сделало. Заунывная тренькающая мелодия заставила с тоской вспомнить разухабистые реданские аккорды. Эх, в кабак бы сейчас, грохнуть кулаком по столу, да опрокинуть в себя стаканчик! Толкнуть соседа в плечо, захохотать так, чтобы зазвенели стекла, а потом подраться или побрататься — все хорошо, только бы не эта гнилая скука… — Вам не нравится такая музыка, госпожа Айхенвальд? Ольгерд обреченно поднял глаза на человека напротив и только сейчас узнал в нем Мирзу. В роскошном кафтане со сверкающим в темных волосах обручем принц казался далеким и неприступным. Странно было думать, что накануне они изливали друг другу душу в полуночном саду. Впрочем, Ольгерд уже тогда знал, что пожалеет об этом. Было бы куда проще, если перед ним сидел просто еще один разодетый незнакомец, от которого не жаль избавиться, а самому продолжать жить, и пропади оно все пропадом. Было бы проще вообще никогда не заговаривать с Мирзой, но, к сожалению, сейчас от него требовалось прямо противоположное. — Что вы, Ваше Высочество, очень нравится.  Мирза улыбнулся, мгновенно растеряв всю свою неприступность. — Вы напоминаете мне нашего казначея, когда он обещает, что следующий год принесет нам больше прибыли. Ольгерд улыбнулся в ответ, надеясь, что это вышло достаточно приветливо. — При всем уважении к господину казначею, вряд ли мы с ним похожи. А что до меня, то я действительно привыкла к другой музыке, но и вашу нахожу очаровательной. Клянусь богами, меня уже выворачивает от этого слова. — Вот, полюбуйтесь: еще одна жертва светского воспитания, — вмешалась в разговор сухощавая дама с темным строгим лицом. — Вы, моя девочка, чересчур вежливы, причем себе же во вред. Давайте будем честны: какой прок в музыке, если под нее даже нельзя толком потанцевать? Уж если я захочу похандрить, то лучше схожу на могилу покойного мужа или, на худой конец, на концерт Гренфеля. — Не имею чести знать этого господина, — выдал ошалевший от такого натиска Ольгерд. Дама добродушно фыркнула. — Ничего удивительного. Этот господин известен только старым развалинам вроде меня, хотя в свое время пользовался немалой популярностью. Между прочим, после его концертов вдвое возрастало число самоубийств. Моя коллега даже написала об этом исследование. "Темная сторона музыки", представляете? Вышло весьма занимательно. Правда, будь я автором, назвала бы его как-нибудь иначе. Может, "Естественный отбор"? Дураков всегда хватает, и музыка тут ни при чем. — Узнаю моего любимого профессора, — тепло улыбнулся Мирза. На собеседницу Ольгерда он смотрел с искренней симпатией. — Госпожа Айхенвальд, позвольте представить вам госпожу Анхи Назири. Эта великолепная дама когда-то обучала меня математике.  — И даже кое-чему научила, несмотря на ваше ослиное упрямство, Ваше Высочество, — усмехнулась профессор. — Кстати, было бы совсем чудесно, если бы вы воздержались от характеристик вроде "великолепная" в адрес моей персоны. Все знают, насколько я обременительный собеседник. Мирза страдальчески возвел глаза в потолку, впрочем, не переставая улыбаться. — Очень приятно, госпожа Назири, — сказал Ольгерд. — Поверьте, вы ничуть нас не обременяете. — Я слишком стара для лести, моя девочка. Если хотите сделать мне приятное, лучше пожмите мне руку, как это принято у независимых женщин. За эту неделю я претерпела столько лобызаний, что мой бедный Шарль от ревности уже наверняка извертелся в гробу. Ольгерд с удовольствием пожал сухую, по-птичьи легкую ладонь. — Вы снова портите нам невест, Анхи, — громко пожаловался лысеющий франт в черном нильфгаардском камзоле. — Если все дамы станут сильными и независимыми, на ком нам останется жениться? — Если память мне не изменяет, вы уже четыре раза были женаты, Голсфорд, — сказала профессор. — Может, проблема все-таки в вас? Франт добродушно расхохотался, ничуть не обидевшись. — Один ноль в вашу пользу, дорогая. Впрочем, я с радостью женюсь и в пятый, если вы наконец соизволите принять мое предложение. Вы ведь знаете, что я уже десятый год мечтаю об этом.  — Подождете еще, — равнодушно отрезала Анхи и снова повернулась к Ольгерду. — Где вы учились? — спросила она тоном, каким обычно просят предъявить пропуск. — В Оксенфурте. Переводческий факультет. Переводы с офирского, если быть точной. — Достойное направление, — кивнула профессор. — Что сподвигло вас его выбрать? Ольгерд прочистил горло, в который уже раз испытав неуместную благодарность. Если бы о’Дим не настаивал на зубрежке, вряд ли бы он сейчас нашел, что сказать.  — Меня всегда интересовали языки, а папа как раз преподавал на кафедре востоковедения… — В самом деле? Как зовут вашего отца? — Конрад Айхенвальд. Анхи нахмурилась. — Странно. Не припомню такой фамилии. Ольгерда с трудом удержался от того, чтобы не покоситься влево. Возможно, не было ничего страшного в этой маленькой заминке — в конце концов, для посторонних ушей это была просто ничего не значащая болтовня — но он прекрасно понимал, что по меньшей мере один из присутствующих слушает его с повышенным вниманием. И одним только богам известно, какое неосторожно брошенное слово будет стоить кому-то жизни. — Дорогая Анхи, ваша память, безусловно, впечатляет, не можете же вы в самом деле помнить всех своих коллег, — миролюбиво заметил следивший за разговором Голсфорд. — К вашему сведению, — парировала профессор, — я двадцать лет читала лекции на этой самой кафедре и действительно знаю своих коллег в лицо. Ученый круг весьма тесен. — Еще одна причина нам с вами держаться вместе, — настойчивости Голсфорда можно было только позавидовать. — Все равно такого кавалера, как я, вам в ваших кругах не найти. — В этом вы правы, — голос Анхи сочился неприкрытым сарказмом. — У нас не слишком-то жалуют литераторов. — Отчего же? И я, и вы служим публике словом. — За одним исключением: мы добываем знания, а вы собираете сплетни. — Вряд ли вы с папой могли пересечься, — наконец нашелся Ольгерд. — Он много времени работал заочно, а теперь и вовсе из дома не выходит — всецело занят своей энциклопедией. К тому же у него слабое здоровье... — Ну, вот, загадка решена, — провозгласил Голсфорд и подмигнул Ольгерду. — Милое дитя, ну, теперь-то вы просто обязаны побывать на нашей с профессором свадьбе! И захватите папеньку, наверняка ему скучно сидеть взаперти.  Слева раздался негромкий смешок. Кажется, о’Дим нашел это предложение забавным. — Надеюсь, вы не поставите крест на своей карьере, — добавила Анхи, игнорируя слова назойливого ухажера. — Помогать семье похвально, но нельзя забывать о себе, госпожа Айхенвальд. Можете списать мои слова на старческое брюзжание, если хотите, но я все же скажу: у вас только одна жизнь, так что постарайтесь извлечь из нее как можно больше пользы. — Постараюсь, — вежливо улыбнулся Ольгерд, обрадовавшись смене темы. — Вот это правильно, дорогуша! — внезапно поддержала его вертлявая дама в розовом. Помимо неприлично глубокого декольте у нее обнаружился тягучий туссентский акцент. — Я бы сама с удовольствием пошла работать, но Руди не пускает. Боится, что меня у него уведут. Да, зяблик? Она игриво пихнула локтем своего щуплого соседа. Тот действительно до ужаса напоминал зяблика. — Кармелина, дорогая, — смущенно пробормотал он. — Ну, что ты опять выдумываешь? Кармелина зашлась хохотом, от которого зазвенела посуда и завибрировали барабанные перепонки. — А вот и не выдумываю, ничего я не выдумываю! Пользуясь случаем, Ольгерд снова покосился на Мирзу. Принц ушел в себя и больше не принимал участия в разговоре. Чувствует, что обречен? Наверняка, не может не чувствовать. Но что с того? Даже попробуй он напоследок поспорить с судьбой, это уже ничего не изменит. Судьба сидела напротив него за столом и в данный момент увлеченно беседовала с очередной ничего не подозревающей жертвой. Ольгерд с надеждой перевел взгляд на сидящую возле Мирзы невесту. Увы, Лицо Нардан оставалось закрытой книгой, и было совершенно непонятно, прочитала ли она адресованное ей послание. Если ей вообще успели его передать. — Золотой вам к лицу, дитя, — в светлых глазах королевы плясали смешинки. — Приятно видеть вас в добром здравии. Надеюсь, вы хорошо отдохнули? В Манисе сейчас не самый жаркий сезон, но прошлая ночь выдалась ужасно душной. За ночь королева помолодела лет на десять, но никто будто бы не замечал такой разительной перемены. Поразмыслив, Ольгерд решил, что это не так уж и странно — король, судя по всему, остротой зрения не отличался, Мирза мыслями находился где угодно, только не здесь, а что касается многочисленной прислуги, вряд ли те были способны разглядеть хоть что-то сквозь тонны нанесенной на лица косметики. Браво, о’Дим. Чисто сработано.  — Благодарю, Ваше Величество. Я отлично выспалась. Как ни странно, это было правдой. Во-первых, он заново познал прелести мягкой постели, а во-вторых, связавшись с о’Димом, завел привычку каждое пробуждение считать своей маленькой победой. Собственно, а почему нет? Мог ведь и не проснуться. Увидев, что на него по-прежнему выжидающе смотрят, Ольгерд напряг память и добавил: — Под сенью гостеприимного дома и сон исцеляет. Vhallorh u Dharrathar. Его соседи по столу растроганно зашушукались. Прекрасно — теперь для полной идиллии осталось только сблевануть на стол радужными бабочками. — Вы удивляете меня, дорогая, — лучезарно улыбнулась Айгере. — Немногие иноземцы способны по памяти цитировать аль-Беха. А насчет сна вы абсолютно правы! Сон — лучшее лекарство, так говорила еще моя нянечка. — И эликсир молодости, Ваше Величество? — вкрадчиво поинтересовался носатый советник. Кажется, у кого-то здесь все же имелись глаза. — Позволю себе заметить, вы просто непозволительно хороши этим вечером. Королева презрительно сощурилась. Если неудобный вопрос ее и смутил, она ничем этого не показала.  — Интересуетесь омоложением, дорогой Керуш? Тогда я с радостью пошлю вам рецепт моего снадобья. Правда, не могу гарантировать такой же результат. Свита королевы с готовностью захихикала. Керуш скривил губы, словно проглотил лимон. — Ах, зачем вы так, господа! — воскликнула туссентка, обмахиваясь веером. — Господин советник – преимпозантейший мужчина. Нет, правда! Вы, сударь, ужасно напоминаете мне нашего покойного князя Раймунда. Одно лицо, клянусь святым Лебедой!  — Кармелина! — зашептал Руди, багровея лицом. — Ты действительно считаешь это сравнение уместным? — А что такого? — раздраженно возразила его супруга. — Раймунд Четвертый по праву считался самым желанным мужчиной прошлого десятилетия. Его профиль до сих пор чеканят на юбилейных монетах, — она обвела соседей по столу заговорщицким взглядом. — Знали бы вы, сколько у него было любовников!  — Вы льстите мне, сударыня, — прогнусавил покрывшийся пятнами Керуш, вызвав у собравшихся новый взрыв веселья. — Милое дитя, вы еще помните свое обещание? Ольгерд вздрогнул, повернувшись. Королева сладко улыбалась ему, положив подбородок на увенчанные перстнями руки. В груди засвербило нехорошее предчувствие. Вчерашний вечер казался далеким сном. Что такого он мог наобещать? — Ваше Величество? Айгере изящно отмахнулась. — Агата, прошу вас, мы ведь почти землячки! Кажется, вы хотели порадовать нас песней, но в тот раз нас бесцеремонно прервали. Ну, а как насчет сегодня? Это было бы прекрасным началом праздника! Ольгерда прошиб холодный пот. Он совсем не помнил, чтобы выражал желание кого бы то ни было "радовать". Венценосная дамочка определенно над ним издевалась — то ли из вредности, то ли просто со скуки. Как бы то ни было, ни о каком о пении не могло быть и речи. — Юная госпожа мандражирует! — вдруг истерично вскричал евнух, снова вызвав у Ольгерда желание его придушить. — Давайте поможем ей аплодисментами! За столом энергично захлопали. Ольгерд никогда бы не подумал, что простые шлепки ладони о ладонь способны внушить ему такой ужас.  — Не робейте, дорогуша! — подлила масла в огонь Кармелина. — Здесь все свои. Лебеда свидетель, я сама буду вам подпевать! Мы с Руди просто ОБОЖАЕМ народные песни. Правда, зяблик? Несчастный Руди промычал что-то неопределенное. В его маленьких птичьих глазках читалось смирение человека, не умеющего говорить нет. Ольгерд обвел свою аудиторию взглядом затравленного волка. Из всех присутвующих только о’Дим мог ему помочь, но именно он сейчас подчеркнуто не смотрел в его сторону. Однако спасение все же пришло, пусть и из неожиданного источника.  — Песни — это, конечно, хорошо,— голос у короля, несмотря на дряхлость оболочки, все еще оставался сильным и звучным. За столом мгновенно воцарилась тишина, — Но не на пустое брюхо, верно? — Да, Ваше Величество! — тут же подхватил нестройный хор голосов. Нибрас одарил Ольгерда по-отечески теплым взглядом.  — Проголодалась, дочка? Или на севере нынче в моде диеты? — Ваше Величество, я готова сожрать сапог, — с жаром сказал Ольгерд, почуяв возможность соскользнуть с крючка. Есть хотелось не слишком, но выбор между вынужденным концертом и вынужденной трапезой был очевиден. Несколько напудренных лиц вытянулось в замешательстве. Преодолев секундную растерянность, король расхохотался. — Вот это я и хотел услышать! Видите, старина Голсфорд? — он бросил на литератора хитрый взгляд. — Не перевелись еще в наше время неиспорченные девицы. И, заметьте, никакой чепухи насчет блюдения талии. А вам, милая, я так скажу: сапогов у нас не подают, но всего остального будет вдоволь. Несите ужин! В ту же секунду массивные двери распахнулись, и в зал потянулся караван искусно сервированных блюд. Музыканты заиграли новую мелодию — чуть менее унылую, чем предыдущая. На тростниковом коврике гипнотически задвигали стройными телами танцовщицы. В общем, опасность миновала. В течение последующих минут Ольгерд наравне со всеми отдавал должное запеченному мясу, вежливо отказывался от вина, которое упорно пытался влить в него один косоглазый господин, и обменивался любезностями с соседями по столу. Обращенные к нему вопросы были хоть и многочисленны, легко сводились к трем категориям: нравится ли юной барышне Манис (о, он просто великолепен), кому продать душу за такое чудесное платье (ха-ха, вы слишком добры, ваше ничуть не хуже), и всегда ли в Редании дожди (нет-нет, что вы, это просто заблуждение). Вскоре голова пошла кругом от смешавшихся в кучу новостей и сплетен: кто куда путешествовал, насколько засушливым выдался год, и сколько новых сортов винограда вывел у себя в особняке некий барон Сижу (заядлый оригинал: женился на своей двоюродной тетке и теперь безжалостно проматывает ее состояние). Дошло до того, что Ольгерд стал с неожиданной теплотой вспоминать вчерашний павильон — несмотря на сомнительную компанию, там все же было повеселее. Между тем тарелки опустели, и гости потихоньку начали откидываться на спинки стульев. Бесстрашная Кармелина во всеуслышание заявила, что у нее сейчас лопнет корсет, заработав в свою сторону укоризненный взгляд супруга и несколько жеманных оханий со стороны подданных королевы. — Уважаемые гости, — пропел малиновый евнух, зазвонив в колокольчик, — просим минутку внимания! По традиции наш будущий правитель, да будет песок шелком под его стопами, скажет благодарственную речь. Слово Его Высочеству наследнику Мирзе! По залу прокатилась волна приглушенного шепота, затем стало тихо. Ольгерд выпрямил спину и, поборов сытое отупение, приготовился слушать. Мирза не шелохнулся. Казалось, он находится бесконечно далеко от выжидающе повернутых к нему лиц. Глаза принца без всякого выражения таращились в пустоту, рот безвольно приоткрылся. Кто-то прочистил горло. Кармелина нервно хихикнула, зыркнув по сторонам. — Может быть, среди нас есть еще один наследник Мирза? — во всеуслышание поинтересовался Нибрас у супруги. — Если так, пусть мне скорее его представят. Айгере не ответила, не сводя с сына обеспокоенного взгляда. Что-то в ее неестественно молодом лице, во всей этой пакостной ситуации разбередило в душе Ольгерда едва затянувшуюся рану. В его памяти одно женское лицо наложилось на другое. Они ведь и правда были похожи, обе были заложницами обстоятельств, разве что Ирис вышла за него по любви. Пусть и эта любовь длилась недолго.  Ты останешься здесь навсегда. Это ты сказал ей над телом убитого отца? Тобой убитого. Он был хорошим человеком, господин Билевитц. Может, немного старомодным и чересчур уж благородным, но хорошим. В конце концов, именно он убедил категорически настроенную супругу дать Ольгерду шанс, несмотря на его сомнительную репутацию. Ты в своем уме, Бернард? возмущалась госпожа Билевитц, которую он звал Алана, а иногда, в моменты особой нежности — Элли. Что общего может быть у этого бандита и нашей девочки? Понятия не имею, честно ответил тогда господин Билевитц (которого она никогда и ни при каких обстоятельствах не звала Берни) и улыбнулся той самой мальчишеской улыбкой, в свое время растопившей холодное сердце реданской аристократки. Но одно я знаю точно: этот парень горы свернет ради Ирис. А если мы не дадим свое благословение, наша девочка никогда нас не простит. Увы, в конце концов, даже этому безнадежному романтику пришлось признать, что он ошибся — наверняка не без торжествующего "я же тебе говорила!" супруги. К тому же, они всерьез начали переживать за дочь: когда-то радостный тон ее писем становился все более сухим и безжизненным, пока однажды на их адрес не пришло короткое: "папа, забери меня отсюда". Это стало последней каплей. Одним холодным осенним вечером господин Билевитц перешагнул порог поместья Эвереков с твердым намерением забрать дочь и расторгнуть все связи с не оправдавшим ожиданий зятем. Вряд ли он предполагал, что всего через час умрет, а еще через час дворовые псы будут глодать его кости. Побелевшие пальцы сами собой сжались на хрупкой ножке бокала. Воздух загустел, отказываясь наполнять легкие.  Что он тогда чувствовал и чувствовал ли вообще? Какие мысли одолевали его помутившийся разум? В памяти остался лишь багровый туман бешенства: он слишком дорого заплатил за свою любовь, чтобы так по-идиотски ее потерять. Жажда крови, охватившая его, была абсолютным, дарованным свыше правом. Глухой звук удара, кровь, стекающая по стене, и отчаянный вскрик Ирис принесли ему острое экстатическое наслаждение. Кажется, именно в тот вечер из особняка ушли последние слуги. Теперь, оглядываясь назад, Ольгерд не мог их винить. Видно, что-то темное отразилось на его лице, потому что косоглазый господин вдруг перестал масляно улыбаться и недоуменно моргнул. К счастью, внимание остальных по-прежнему было приковано к Мирзе. А принц все молчал, уставивишись в одну точку. Малиновый евнух растерянно переглянулся с побледневшей королевой. На лице Керуша застыло выражение плохо скрываемого триумфа. — Ваше Высочество… Нардан легонько коснулась руки жениха. Мирза вздрогнул, поднимая голову. В больших ореховых глазах еще успело промелькнуть испуганное "что со мной?", но он быстро взял себя в руки. — Простите мою задумчивость, — с обезоруживающей простотой сказал принц. — Я что-то пропустил, друзья? Нибрас фыркнул, многозначительно переглянувшись с советником. От такой открытой демонстрации презрения Ольгерда покоробило. Как же сильно нужно ненавидеть собственного сына, чтобы так упиваться его бедой? — Отрадно видеть, что некоторые вещи остаются неизменными, — невозмутимо проговорила Анхи. — Помнится, на моих уроках Его Высочество тоже любили ворон считать. И все же надеюсь, сегодняшнюю речь вы выучили лучше, чем тот злосчастный доклад по логике. В противном случае, мы все рискуем просидеть здесь до утра. — Вы забыли добавить, что в том докладе было по меньшей мере пятьдесят страниц, досточтимая профессор, — улыбнулся Мирза. Послышалось несколько смешков. Королева тихонько выдохнула, откидываясь на спинку стула. — Вот вы смеетесь, а я прекрасно понимаю Его Высочество, — внесла свой вклад Кармелина. — Свадьбы, между прочим, ужасно выматывают! Я на своей тоже клевала носом, пока матушка Руди не догадалась показать мне его детские портретики. Видели бы вы его тогда — чудо, просто чудо! Такой милый карапуз с крошечным… — Кармелина! — отнюдь не зябликом взревел ее супруг. — Это уже слишком! — Бросьте, милейший, — утешил его Голсфорд. — Нет ничего предосудительного в маленьких размерах. — Что вы имеете в виду?! — Только то, что сказал, а говорю я по своему опыту. Поверьте, для настоящего мужчины это вовсе не помеха. Во всяком случае, ни одна из моих жен не жаловалась. — Избавьте нас от подробностей своей интимной жизни, Голсфорд, – поморщилась Анхи. — Хорошо, раз вы так настаиваете, — улыбнулся литератор и подмигнул багровому Руди. Ольгерд всерьез забеспокоился, что беднягу хватит удар. — А все-таки подумайте, милейший: четверо женщин не могут ошибаться! Гости веселились уже в открытую. Воспрявший духом евнух приготовился снова зазвонить в колокольчик, но Мирза опередил его, неловко поднявшись из-за стола. — Я все-таки начну, если позволите. Повисло смущенное молчание. Голсфорд кашлянул и принялся старательно начищать запотевшее пенсне. Каким-то образом, даже возвышаясь над столом, принц казался хрупким и недостаточно внушительным. Нервная рассеянная улыбка только усиливала это впечатление. — Дорогие друзья… Ольгерд видел его длинные смуглые пальцы, нервно комкающие край скатерти. Потом, словно поймав себя на нежеланном действии, пальцы разжались, и Мирза заговорил негромким хорошо поставленным голосом: — Спросите любого офирца, в чем секрет счастья — он скажет вам, что для него нет большей радости, чем гость в его доме. Поэтому сегодня, — принц обвел собирательным жестом их пестрое сборище, — я счастлив десятикратно.  — А уж мы-то как счастливы, Ваше Высочество! — воскликнула Кармелина, игнорируя шиканье мужа. Мирза вежливо улыбнулся: — Рад это слышать, госпожа Беранже. Вы — истинное украшение нашего вечера. Кармелина издала победоносный писк. — Ты слышал, Руди? Твоя жена — украшение вечера! Дождавшись, пока восторги туссентки стихнут, Мирза продожил: — Мой отец и дед сделали все, чтобы выстроить крепкие отношения между нашими народами. За эти годы мы успели многому друг друга научить. К сожалению, даже в погожие дни бывают грозы, а период процветания невозможен без откатов. Нас постигла страшная беда, мы приняли удар достойно, но для родственников погибших это было слабым утешением. Потери коснулись и нашей семьи. Мой брат… Взгляд Мирзы затуманился, слепо скользнув по панораме лиц. Еще одна заминка, впрочем, на этот раз, вполне оправданная. Лицо королевы светилось мягкой гордостью за сына, король скривил губы в брезгливой гримасе. В его глазах читалось что-то непримиримое. Мирза качнул головой, усилием возвращаясь к прежней мысли. — Да, мой брат ушел слишком рано, когда наша страна не успела еще оплакать других своих сыновей. Траур требует уединения и времени, и все же невыносимо тяжело было наблюдать, как год за годом истончается связь между нами и остальным миром. Пострадала не только экономика — пострадала дружба. Я, как и все мы, молю Всевышнего, чтобы это никогда не повторилось. Последовала пауза, наполненная скрипом стульев и неловким покашливанием. Половина гостей выглядела так, будто не знает, улыбнуться или принять скорбный вид. Мирза глубоко вздохнул и сделал выбор в пользу улыбки. — Но все плохое рано или поздно заканчивается. Жизнь идет своим чередом, что, несомненно, величайшее благо. А я произношу эти слова в надежде, что скоро все наладится, и ваше присутствие здесь прямое тому подтверждение. Ты же сам в это не веришь, подумал Ольгерд. Нет, слова были правильными, правильно ставились паузы, но все равно это звучало так, будто плохой актер читает по бумажке недоученную роль.  — От лица королевства Офир я благодарю каждого из вас за оказанную нам честь. Вместе мы построим счастливое будущее! — Ура! — захлопала в ладоши Кармелина. — За счастливое будущее! — Ура! — подхватил изрядно захмелевший Голсфорд, едва не смахнув со стола рюмку с наливкой. — И пусть это счастье увеличивается в геометричн… геометричск…  э-э… прогрессии, — он повернулся к Ольгерду: — Знаете, что такое прогрессия, дорогая? — Вы пьяны, Голсфорд, — мрачно констатировала Анхи. — Побудьте джентльменом и оставьте девочку в покое.  — Ревность вам к лицу, – усмехнулся Голсфорд, но все-таки отвернулся, чтобы натужно выкрикнуть: — За наших прекрасных дам! Косоглазый многозначительно отсалютовал Ольгерду бокалом. Ольгерд ядовито улыбнулся в ответ. — И это все? — презрительный рокот Нибраса перекрыл оживленный гомон.  Повисла неловкая пауза. Натянутые отношения между отцом и сыном уже давно стали притчей во языцех, но никто не ожидал прямого столкновения. — Ты что-то хотел сказать, отец? — Ольгерд мог только предположить, чего стоил Мирзе этот вежливый тон. Нибрас не торопясь отхлебнул вина. Старик явно был из породы тех, кому назревающий скандал доставляет особое удовольствие. Он даже будто помолодел, причем без всяких волшебных примочек. — Благодарственную речь следует закончить обращением к Всевышнему, — изрек он. — Как будущий правитель вы, конечно, это знаете. Мирза не ответил. — Так ли это необходимо, мой повелитель? — Айгере хорошо владела собой, но даже она не вполне могла скрыть плещущееся на дне глаз бешенство. — Все-таки это светское мероприятие. При всем уважении к нашим традициям, было бы излишним требовать от гостей участия в чуждом им ритуале. Нибрас не удостоил ее ответом, вместо этого бросив короткий взгляд на советника. Керуш тонко улыбнулся. Ольгерд подумал, что рожа у него все-таки донельзя отвратная, кто бы что ни говорил.  — Справедливое замечание, моя королева. Однако, видите ли, сегодня случай совершенно особый. Его Высочество наследник… — каким-то образом он умудрился произнести титул как оскорбление, — скоро взойдет на престол. Одним из условий для этого было и остается неукоснительное соблюдение всех заведенных у нас порядков. Уверен, наши гости будут не против этой формальности. Ольгерду показалось, что Анхи хочет возразить — брови женщины озабоченно сдвинулись — но ее опередили. — Что вы, что вы, господин советник! — воскликнула Кармелина. — Нас с Руди всегда восхищали чужие традиции. Они так обогащают культурный… культурный…  — она защелкала пальцами, требовательно уставившись на супруга. — Багаж? — обреченно предположил тот.  Туссентка с досадой отмахнулась.  — Зяблик, ну, какой багаж? Крылья Лебеды, и чему вас только учат в этих ваших академиях! Руди втянул голову в плечи и с несчастным лицом уткнулся в недоеденное жаркое. — Культурный кругозор, мадам, — галантно подсказал Голсфорд, пряча усмешку в кулаке.   — Кругозор, да-да! Спасибо, господин Голсфорд. — Значит, решено, — объявил Керуш, торжествующе взглянув на королеву. — Как видите, гости не возражают. Айгере натянуто улыбнулась и развела руками, принимая поражение. Мирза продолжал молчать.  — Мы ждем, Ваше Высочество, — как все прирожденные тираны Нибрас безошибочно чуял слабину и не упускал возможности ее продавить. — Пусть эти стены наконец услышат святые имена.  На стянутом обручем лбу принца заблестел пот. Дурно ему, что ли? Или просто забыл молитву и не хочет в этом признаться? Внимание Ольгерда отчего-то снова привлекли его руки: одна лежала на скатерти, вторая соскользнула на колени. Он еще не успел до конца осознать, что видит, когда по спине липкой волной пополз холодок. Мгновенно, как по щелчку, все встало на свои места. Вздумай он сейчас уронить ложку и заглянуть под стол, что он там увидит? А я-то думал, куда подевался этот проклятый коробок?  Несмотря на бьющий отовсюду свет, в зале как будто стало темнее. — Ну, Ваше Высочество?— не унимался Нибрас. — Изволите начать? Или подсказать вам первую строчку?  Губы королевы задрожали, красивое лицо пошло неровными пятнами. Ольгерд отвел взгляд, не желая наблюдать за гадкой сценой. Он бы с удовольствием ушел, но в том-то и заключается ирония безвыходных ситуаций, что из них нет выхода. Что-то тяжелое сгущалось в воздухе. Темное облако расползалось над головами, просачивалось в мысли, накачивая их ядом. Теперь Ольгерд знал, где расположен его источник. Видел он, и как лицо Мирзы начинает неуловимо меняться. Знакомая тень коснулась его. Тень, чье пагубное влияние он однажды испытал на себе. Эй, слуги! Забрать эту падаль и бросить на корм трупоедам. Папа! Как в дурном сне наблюдал он, как все сильнее искажается лицо Мирзы, превращая его в уродливую пародию на самого себя. А на столе среди груды столовых приборов так заманчиво блестит нож… Ольгерд почти воочию увидел, как Мирза вскакивает с места и вонзает заточенную сталь в горло ненавистному старику. Увидел алые брызги, оседающие на удивленных лицах, услышал хрип и чей-то пронзительный крик — страха? Возбуждения? Почувствовал, как волна безумия охватывает каждого, превращая мирное застолье в кровавое побоище… Этого ты хочешь, о’Дим? Еще одно жертвоприношение в твою честь, ненасытная ты сволочь?  — Друзья, я прошу слова. Негромкий голос Господина Зеркало прервал загустевшую тишину, и, хотя Ольгерд понимал, что ничего глупее быть не может, он все же испытал облегчение. Мирза растерянно моргнул и перестал сверлить взглядом нож. Яростный огонь в изменившихся почти до неузнаваемости глазах погас.  Нибрас дернул ртом и встряхнул головой. Воспаленные глаза смотрели с тупым упрямством. Он напоминал раззадоренного быка, на полном скаку врезавшегося во возникшее перед ним препятствие. Казалось, он видит о’Дима впервые. Керуш наклонился и что-то быстро зашептал королю на ухо. — Ученый из Оксенфурта? — косматые брови удивленно приподнялись. — Так, значит, это вы всполошили всех своей поделкой? — Он самый, Ваше Величество, — о’Дим поклонился, ничуть не уязвленный пренебрежительным тоном. — Видно, мне на роду написано быть нарушителем спокойствия. Нибрас продолжать буравить о’Дима не слишком приветливым взглядом, однако было заметно, что он с трудом сдерживает любопытство. — А скажите-ка, господин ученый, — проскрежетал он, — раз наука ушла так далеко, почему у нас до сих пор нет хоть сколь-нибудь приличного средства… ну, хотя бы от поноса? Высокий смешок Кармелины потонул в благоразумной тишине. — Ваше Величество, вероятно, имеет в виду представителей лекарского цеха? — вежливо поинтересовался о’Дим. Нибрас хмыкнул.  — Угадали, любезный. Раньше здесь частенько останавливались лучшие умы всего света. Один даже несколько лет проработал у нас лекарем. Тот еще болтун. Имя я, правда, запамятовал… О’Дим улыбнулся. — Справедливости ради, разговор с больным играет немалую роль в исцелении. — Уж не хотите ли вы сказать, что вся ваша братия только болтать и горазда? — сощурился Нибрас. — Спорите годами, все что-то доказываете, а результата — ноль. А? О’Дим спокойно отпил вина. Со сварливым монархом он держался абсолютно непринужденно, будто регулярно встречал таких минимум десяток (Ольгерд подозревал, что это недалеко от истины). — Нет, Ваше Величество, этого я сказать не хочу. Безусловно, есть среди нас и болтуны, и шарлатаны, и просто не слишком порядочные люди. Однако не будем забывать, что без долгих дискуссий не сделалось бы ни одного мало-мальски серьезного открытия. Большинство научных изысканий так и остаются теориями, и лишь единицы находят себе практическое применение. Делает ли это разговоры бесполезными? Или все же необходимо проявить терпение, чтобы получить плоды? Раскрепощенный тон сделал свое дело. Гости зашевелились, свободнее расположившись в креслах, руки снова потянулись к бокалам, а на губах королевы появилась загадочная улыбка по уши влюбленной женщины. Нибрас смерил о’Дима прищуренным взглядом. — Я немало вложился в науку и знаю, что почем. Чтобы чесать языком, много ума не надо. Вот вам мое мнение. А если дерево в должный срок не плодоносит, его срубают. Так что не рассказывайте нам сказки, господин Шварц. О’Дим снова улыбнулся. — Любопытно, что вы использовали именно это слово. А ведь мы, ученые, именно что сказочники. Говорите что угодно, но без веры в чудо наука так и осталась бы стоять на месте. — Ну, тут вы загнули, любезный, — хмыкнул Голсфорд. — Даже я знаю, что в науке все строится исключительно на фактах. Сказки нужны детям, но никак не взрослым. — Не соглашусь, — покачал головой о’Дим. — Взрослым сказки нужны даже больше. И уж вы-то, господин Голсфорд, знаете это как никто другой. Брови литератора поползли вверх. — Как это понимать? — А ведь господин Шварц абсолютно прав, — ехидно улыбнулась Анхи. — Вы ведь все еще тешите себя фантазией, что однажды я выйду за вас замуж. — Сдаюсь, сдаюсь! — шутливо замахал руками Голсфорд. Гости, затаив дыхание, наблюдали за неожиданно разгоревшимся спором. — Язык у вас хорошо подвешен, — наконец сказал король. — Почему я о вас раньше ничего не слышал?  — Всему виной моя скромность, — пожал плечами о’Дим. — Видите ли, меня никогда не волновало общественное признание. Кто-то любит купаться в лучах славы, а кому-то удобнее оставаться в тени. К тому же отказ от карьерной гонки освобождает кучу времени на изыскания, а что может быть ценнее этого? Что может быть ценнее времени? Нибрас хрипло хохотнул. Было ясно как день, что он уже на крючке. — В таком случае, почему бы вам у нас не задержаться? Думаю, вы могли бы многому нас научить. За достойное жалование, конечно. Среди королевской свиты пробежал удивленный шепоток. Королева широко распахнула глаза, не веря своей удаче. Впрочем, счастье ее длилось недолго. — Вы очень щедры, Ваше Величество. К сожалению, буду вынужден отказаться, — мягко, но непреклонно ответил о’Дим. В воспаленных глазах короля вспыхнул враждебный огонек. Великий Нибрас явно не привык слышать отказы. Как часто бывает, старость только усугубила эту черту.  — Вот как? — холодно переспросил он. — Вероятно, вам часто делают подобные предложения? — Я слышал, Ваше Величество большой почитатель работ Назима, — невозмутимо сказал о’Дим. — Тогда вы, несомненно, помните эти строки: "Тот, кто хочет счастья, должен уметь от него отречься. Ищущий изменить мир всегда одинок: подобно луне, он скользит в ночи невежества, неся свет миллионам заблудших".  Король нахмурился. — К чему вы клоните? — В нашем мире еще много уголков, куда не пролился свет науки. Я хотел бы это исправить. — Вашими устами, любезный, — поднял бокал Голсфорд. Анхи посмотрела на о’Дима с нескрываемым уважением. Нибрас улыбнулся — теперь почти дружелюбно. — А знаете, что? Вы мне нравитесь, господин Шварц. Да, положительно, вы мне симпатичны. И, кажется, не мне одному… Честно говоря, этим-то вы меня сперва и оттолкнули. Я не привык доверять людям без недостатков.  — О, поверьте, недостатков у меня предостаточно, — усмехнулся о’Дим и кивнул на Ольгерда. — Спросите хоть мою племянницу. Ольгерд выдавил улыбку. — Дядя шутит. Нибрас скрипуче расхохотался. Похоже, конфликт официально был исчерпан. — Ладно, шутки в сторону. Вы хотели взять слово? — Увы, — вздохнул о’Дим. — Сейчас я понял, что поставил себя в крайне неловкое положение, прервав Его Высочество, — он поклонился Мирзе, который все это время не сводил с него затуманенного взгляда. — Теперь мне следует самому продолжить молитву, однако по роду деятельности я не отношу себя ни к одной из существующих конфессий (Ольгерд оценил заложенную в это признание тонкую иронию). Боюсь, это делает мою кандидатуру не самой подходящей.  — Да бросьте, — отмахнулся Нибрас, окончательно растаяв по отношению к гостю. — Кого волнуют эти традиции? Говорите свободно. Свита опять зашушукалась, а на птичьем лице Керуша отразился ничем не разбавленный шок. Айгере поджала губы, с трудом сдерживая справедливое негодование. Впрочем, король на то и король, чтобы при желании менять правила.  — Что ж, тогда я расскажу вам сказку,— сказал о’Дим, заставив Ольгерда испытать тошнотворное ощущение дежавю. Похожие слова уже звучали на фоне горящего особняка после памятной дуэли с ведьмаком. Наивный — он думал тогда, что скуки ради преподаст мутанту урок и заодно развлечется. И даже не подозревал, что уже стал пешкой в чужой игре. Господину Зеркало не нужно было просить тишины — она воцарилась сама собой, и даже ветер перестал колыхать занавески, как будто само время остановилось. Впрочем, почему "как будто"? Так оно и было каждый раз, стоило ему открыть рот. — В одном маленьком городе, а, может, то была деревня, — плавно, слегка нараспев начал о’Дим, — жил средней руки купец. И было у него, как водится, три сына. Собрал он их как-то на крыльце и говорит: дети мои, пришла вам пора попытать счастья. Пусть каждый из вас выстрелит в небо — а куда стрела прилетит, там и найдет он свою судьбу. — Ах, эту сказку я знаю! — возбужденно оповестила всех Кармелина. — Мне читала ее в детстве бабушка. Но продолжайте же, господин Шварц, продолжайте!  — Благодарю вас, госпожа Беранже, —  о’Дим с улыбкой наклонил голову, и туссентка зарделась от удовольствия. — Итак, первым пустил стрелу старший сын, и упала она в чистое поле, где стерегла овец пастушка, известная на всю округу своей красотой. Стрела проткнула девице подол, пригвоздив к земле — так старший сын обрел свое счастье.  — Счастье? — недоверчиво хмыкнул Голсфорд. — Это с пастушкой-то? О’Дим поднял бровь.  — В чем дело, любезный? Вас чем-то обидели пастушки? — О, нет, что вы, это чудесные создания! — комично запротестовал пристыженный литератор. — Я только хотел сказать… — Наш милый Голсфорд, конечно же, хотел посочувствовать бедной девице, — сверкнув глазами, перебила его Анхи. — Только вообразите: вся жизнь насмарку из-за того, что какой-то сопляк прострелил тебе подол. — А, по-моему, это ужасно романтично! — не согласилась Кармелина. — Потом они, конечно же, предались страстной любви в сени деревьев. Вообразите, что может быть прекраснее? Два обнаженных юных тела на ковре из нежных вишневых лепестков… Или это были яблони? — Дорогая! — простонал несчастный Руди. — Ты действительно считаешь уместным… Туссентка уже открыла рот, явно собираясь добавить еще несколько пикантных подробностей, но, поймав пристальный взгляд Господина Зеркало, хихикнула и замолчала. — И вот пришел черед стрелять среднему сыну, — продолжал о’Дим. — Далеко-далеко пролетела стрела, пока наконец не упала в пустыне, угодив прямиком в гнездо птицы Сирикс, прославленной на анмь мир своим роскошным оперением… — Несказанная удача, — пробормотал косоглазый господин, перегнувшись к Ольгерду через стол. Ольгерд даже вздрогнул, привыкнув, что тот общается с ним исключительно жестами. — Говорят, одно такое перо идет по цене рубина. Представляете, сколько можно выручить за целый хвост? — Много? — вяло предположил Ольгерд, не горя желанием поддерживать разговор. — Очень много, дорогая. Кстати, меня зовут Барренвик. Гвидо Барренвик, к вашим услугам. — Очарована, сударь. — … Так средний сын обрел свое счастье. — Вот тут охотно верю! — пробасил король. — В пустыне чего только не повидаешь, особенно когда воды осталось на донышке.  О’Дим развел руками, игнорируя посыпавшиеся со всех сторон смешки.  — Мне понятен ваш скепсис, господа. Но, клянусь, эту птицу я видел собственными глазами. — Клянетесь? — прищурился Нибрас. — Керуш, а что у нас полагается за клятвопреступление? — Сто ударов плетью, Ваше Величество, — с готовностью отозвался советник. — Прекрасная традиция, — слишком уж искренне восхитился о’Дим, и Ольгерд украдкой поморщился. — Ваше Величество, не казните господина ученого! Мы ему верим! — драматично заламывая руки, вскричала Кармелина. — Ладно, шакал с вашими клятвами. Продолжайте, господин Шварц. — Слушаюсь, Ваше Величество. Последним стрелял младший сын. Высоко улетела стрела и угодила прямиком в дремучее болото. Там ее поймала… — Прекрасная русалка! О’Дим улыбнулся и покачал головой. — Нет, не русалка. — Лягушка? — Браво, сударь, — о’Дим остановил на зардевшемся Руди поблескивающий взгляд. — Вы попали в точку. Это действительно была обыкновенная лягушка. — Ах, тогда я знаю, что было дальше! — подхватила Кармелина. — Лягушка обратилась прекрасной нимфой и после жаркой ночи любви подарила своему избраннику волшебную вуаль, на месте которой он построил свое королевство. — Упрощаете, уважаемая, — хмыкнул Голсфорд. — Половой акт действительно имел место быть, но отнюдь не важно, превратилась ли лягушка в нимфу. Это метафора, притча, исследование человеческой сексуальности. Через обмен энергиями мужчина и женщина действительно создают так называемое "королевство"... Некую безопасную зону, если хотите, свободную от предрассудков и запретов. История наглядно показывает взросление героя, своими сексуальными аппетитами отличного от сверстников… — Бедняга Голсфорд, — усмехнулась Анхи. — Кажется, вы перечитали Брейда, и это дурно сказалось на ваших умственных способностях. О’Дим обвел слушателей смеющимися глазами. — Еще версии, дамы и господа? — Позвольте мне, — пискнула молоденькая фрейлина из свиты королевы.  О’Дим галантно наклонил голову. — Прошу вас, госпожа. — Мне кажется… — девица запнулась и очаровательно покраснела. — Мне кажется, все было намного проще. Юноша поцеловал лягушку, та обратилась принцессой, и они зажили долго и счастливо.  В зале засмеялись, но о’Дим даже не улыбнулся. — Так оно обычно и бывает в сказках, верно? — задумчиво проговорил он. — И зажили они долго и счастливо. Он помолчал. Тишина сгустилась, душной пленкой облепляя лица. — Нет, друзья, лягушка так и осталась лягушкой, а младший сын вернулся домой ни с чем. Кстати, жабу он со злости раздавил.  Ольгерд и Мирза одновременно вздрогнули. Намек был тонким, но, попав в цель, жалил, как раскаленная игла.  — Вы хотели сказать, лягушку? — медленно, как в полусне переспросил принц.  — Что? — о’Дим очень натурально изобразил замешательство и хлопнул себя по лбу. —  Ах, да, простите, Ваше Высочество. Конечно же, лягушку. На следующий день младший сын отправился в ближайший город, где устроился подмастерьем в лавке мясника. Вскоре он достиг больших успехов, женился на дочери своего начальника и прожил долгую и, как говорят, счастливую жизнь. — И это все? — разочарованно надула губы туссентка. — Никаких чудес и перевоплощений? — И в чем же мораль сей истории, господин Шварц? — кокетливо наклонив голову, спросила королева. — Неужели даже сказки говорят нам не хватать звезд с неба? — А вот тут мы и подходим к самому интересному, дамы и господа, — О’Дим выдержал эффектную паузу, а затем заговорил, явно смакуя каждое слово.  — Представим на секунду, что наш герой действительно принял бы произошедшее с ним как знак свыше. Что бы ему тогда оставалось делать? Ну, конечно, немедленно, не отходя от болота, утопиться, — (Ольгерд знал, что здесь он улыбнется, и оказался прав). — Когда само Провидение говорит тебе, что ничего хорошего впереди не ждет, довольно трудно сохранить волю к жизни, не так ли? К счастью, этот молодой человек был не лыком шит и в постигшей его неудаче увидел знак самому стать кузнецом своего счастья. Ну, я ответил на ваш вопрос, моя королева? — Да. И весьма исчерпывающе, — Айгере улыбнулась, глядя на него глазами влюбленной кошки. — Браво, браво! — подхватила Кармелина, соревнуясь с королевой за внимание загадочного гостя. — Какая тонкость, как глубина мысли! Господин Шварц, я могла бы слушать вас часами!  Несмотря на раздражающий энтузиазм туссентки, Ольгерд с досадой заметил, что тоже заслушался. И сколько бы ни пытался он разглядеть в чужих словах двойное дно, сколько бы ни ставил их под сомнение, все было напрасно. Как напрасно было и отрицать очевидное: ему нравилось слушать Господина Зеркало, и даже не так важно, что тот говорил. Слишком сладким был отравляющий эффект его речи, слишком неотразимым воздействие. Оно легко обходило любые сознательно выставленные барьеры, потому что затрагивало не просто разум, а то, что п о д ним, то загадочное темное местечко, откуда однажды пустил корни черенок его души. Ольгерд видел это в глазах Мирзы, такого же околдованного, как он сам. Видел на влюбленном лице королевы — отражение собственного безумия, собственной затяжной болезни. В той или иной мере она коснулась каждого из них, проникла внутрь, впитав в себя все слабости и пороки, которые теперь сорняками прорастали на поверхность. За что ты борешься, глупец? Какое тебе до них дело? Не проще ли просто выполнить свою работу, под расписку получить новенькую жизнь и просто… уйти? Кто знает, может, о’Дим и сдержал бы слово. Было сложно заставить себя в это поверить, но всегда оставалась надежда. А надеяться он все-таки научился. Ольгерд опустил руку под стол и ущипнул себя за бедро, сдавливая непривычно нежную кожу до тех пор, пока заполнивший голову приятный туман не рассеялся. Помни, ради кого ты здесь. Ради Ирис, бесследно утонувшей в белесом тумане. Ради брата, вопреки всему простившего тебе страшное предательство. Ради Зульяра, смелого мальчишки, так нелепо расставшегося с жизнью. Ради Береники, смешной и слишком рано повзрослевшей девчонки в красном платье, которая первой за много лет разглядела в тебе человека… Ольгерд повернул голову, почувствовав на себе чей-то настойчивый взгляд. В дальнем конце зала у гобелена застыла невысокая стройная фигурка. Алия еле заметно кивнула, почти сразу же отвернувшись. Сердце забилось чаще, но Ольгерд заставил себя не поддаваться вспыхнувшей надежде. Один успешный шаг — еще далеко не победа. — Браво, господин Шварц! — пробасил король. — За такое не грех и выпить. Выпьем, друзья, за здравый подход к жизни! В ответ одобрительно захлопали. Снова зазвенели бокалы. — А не хватит ли с нас разговоров, друзья? — звонко рассмеялась Айгере. Глаза королевы возбужденно сверкали, и вряд ли дело было только в выпитом вине. — Давайте танцевать! Только, умоляю, не под эту тягомотину. Музыканты, вальс! Вальс для наших гостей! Музыканты переглянулись и с опаской покосились на короля, но тот лишь махнул рукой, все еще рассеянно чему-то улыбаясь. Керуш коротко кивнул, хотя на высокомерном лице этого блюстителя традиций читалось крайнее неодобрение. Но вот полилась плавная музыка, гости поднялись со своих мест и стали разбиваться на пары. Ольгерд напрягся, заметив, что совсем окосевший Барренвик смотрит в его сторону, однако тот вдруг растерянно моргнул и вразвалочку направился к призывно заулыбавшейся ему фрейлине. Голсфорд галантно поклонился Анхи, протянув ей короткопалую руку (профессор на удивление охотно приняла приглашение, бросив лишь колкое "не оттопчите мне ноги, коллега"), а Кармелина метнулась прямо к испуганно вытаращившему на нее глаза Керушу. Состоялся короткий, но эмоциональный диалог: "Простите, мадам, я не танцую" "Ах, пустяки! Мой зяблик тоже не танцует, и что с того?" "Вы не поняли, я совсем не танцую, мадам!" "Конечно, конечно! Но вы-то, как настоящий джентльмен, не оставите даму без танца?", после чего советнику пришлось сдаться. Королева встала в пару с каким-то пышноусым красавцем, даже не взглянув в сторону супруга. Король то ли задремал, то ли просто глубоко задумался. Что-то мелькнуло на периферии зрения, пощекотав позвоночник. Ольгерд повернул голову, увидев перед собой приглашающе раскрытую ладонь. Лицо Господина Зеркало как никогда напоминало театральную маску, под который скрывался некто без пола и возраста. Чужак из потустороннего мира, зловещий скиталец с вечной ухмылкой на губах и смертоносной грацией хищника. — Вы позволите? Ольгерд медленно кивнул, поднимаясь на ноги. Тело двигалось как в густом сиропе, в голове оглушительно звенел набат, динь-дон, динь-дон, запоздало предостерегая об опасности. Поколебавшись, он вложил свою руку в чужую и тут же вздрогнул — обманчиво-мягкое прикосновение напомнило о спящих капканах и заряженных мышеловках. Затылком Ольгерд чувствовал на себе любопытные взгляды, их раздражающую тяжесть. Но все это было далеким и неважным, все это его не касалось, ведь только один взгляд имел значение. Тот самый, что впился в него, вырывая из толпы, из иллюзии безопасности. И никого не осталось больше, кроме них двоих, и набирающей обороты дьявольской музыки. Кто придумал вальсы? Кем был этот безумец? — Ты слишком напряжен, Ольгерд, — за бархатным тоном таилась насмешка. Рука скользнула ему на талию, придвинув чуть ближе. Сердце бешено заколотилось, вдох налетел на выдох, застряв в сжавшемся горле. Со стороны он наверняка напоминал влюбленную дурочку. Со стороны все не то, чем кажется. Ведь так? — Тебя это удивляет, о’Дим? Господин Зеркало рассмеялся. Странный звук, одновременно приятный и невыносимый, точно кто-то провел перышком внутри черепной коробки. — Разве я говорил, что удивлен?  Шаг, другой, в ускоряющемся ритме знакомого танца. Впрочем, на этом все знакомое заканчивалось. Ольгерд привык вести, а теперь вели его, причем с такой оскорбительной легкостью, что пол самым натуральным образом уходил из-под ног. Он едва сдержал ругательство, споткнувшись во время очередного резкого поворота.  — Осторожно, пируэт, — о’Дим был сама любезность. — Спасибо за заботу, — процедил Ольгерд, — но ты мог бы предупредить и пораньше. — Ты смотришь вниз. А должен на меня. Ольгерд стиснул зубы и нехотя поднял взгляд. Встретил глаза, на миг беспомощно утонув в них: карие, теплые, с веселым огоньком в глубине зрачков. Даже сейчас им удавалось его обмануть — настолько обыкновенными они были. Глаза человека, который любит смеяться. Почти добрые, почти нестрашные. Почти, почти, почти… — Ты все еще жалеешь этого несчастного глупца, — это не было вопросом. В приципе, не было и неожиданностью, и все равно он оказался не готов. — Не хочешь его смерти. Ольгерд судорожно сглотнул, не успев до конца подавить накатившую панику. Что тут можно сказать? Лгать бессмысленно и опасно. Говорить правду — значит, проиграть, заведомо расписавшись в собственном бессилии. — Жалею, и что с того? — грубовато ответил он. — Я не такой дурак, о’Дим, и прекрасно понимаю, что не смогу тебя переубедить. Будь все так просто, мы бы сейчас не разговаривали. — Верно, — о’Дим усмехнулся. — Будь все так просто, не было бы этого маленького приключения, а все жертвы были бы напрасными. Не стоит забывать об этом. — Как приятно, что у всего есть смысл, — не сдержавшись, обронил Ольгерд. Темные глаза сузились, утратив безмятежное выражение. Миг — и о’Дим рывком притянул его к себе, вырвав из горла сдавленный вскрик. Голову обожгла вспышка боли, словно чьи-то исполинские пальцы сжали ее в тиски. Но хуже всего был чистый, ничем не разбавленный ужас, и голос в голове, пронзительный, испуганный до чертиков голос, так не похожий на его собственный: Ты труп, ты покойник! Мы все здесь покойники! — Ты ведь еще не передумал мне помогать, а, фон Эверек? Сквозь мутную пелену Ольгерд видел ставший грозовым взгляд. В ушах звенел комариный писк, вокруг кружились ничего не подозревающие пары, кто-то непрерывно смеялся, наждачкой скребя по оголенным нервам. Губы слабо шевельнулись в попытке заглушить предательские мысли. — Н-не… Не передумал. Он сосредоточился на том, чтобы поверить в это, действительно поверить, чтобы на мгновение это стало для него абсолютной истиной. Голову сдавило сильнее, но Ольгерд продолжил смотреть — сквозь пляшущую темноту в глазах, наперекор боли, наперекор ему, со злым отчаянным вызовом.  — Я сказал, что не передумал, — повторил он. — Или ты сомневаешься во мне, о’Дим? В глазах напротив что-то промелькнуло. Удивление? Нет, показалось. Такие, как он, ничему не удивляются. Мучительная пауза — и сдавивший виски обруч наконец разжался. О’Дим отступил на шаг, возвращая Ольгерду возможность дышать. — Отчего же. Я тебе верю. — Что-то не похоже, — фыркнул Ольгерд, делая вид, что не чувствует бегущих по спине струек пота. — Прости мне излишнюю осторожность, — усмехнулся о’Дим без особого раскаяния. — Мне не впервой действовать чужими руками, и, поверь, я знаю, с какими… осложнениями это может быть связано.  Сердце предсказуемо пропустило удар. — Ты сказал, ослож… — Ну, хватит, — прервал его о’Дим. — Как мудро заметила Ее Величество, сейчас не время для разговоров. Ольгерд хотел было возразить, но вместо этого ошеломленно замолчал, потому что за долю секунды его собеседник сбросил старую маску и надел новую. Это было трудно описать словами. Лицо Господина Зеркало вроде бы осталось прежним, но все же неуловимо преобразилось, наполнившись отсутствующей раньше гармонией. Каждая черточка, вплоть до изгиба брови, стала вдруг захватывающе, нечеловечески красивой, освещенная изнутри мягким колдовским светом. — Что это? — прошептал Ольгерд, напрасно пытаясь стряхнуть наваждение. — Какого черта ты делаешь? О’Дим засмеялся, наклоняясь ближе, почти на расстояние поцелуя. Захотелось в ужасе отпрянуть. Захотелось потянуться к нему с обожанием, чтобы еще раз обжечься об эти манящие, изогнутые в привычной усмешке губы. Это была смерть во плоти и воплощение жизни в самой что ни на есть безудержной ее ипостаси — его полная противоположность, отражение в перевернутом зеркале, идеальный любовник, совершенно не похожий на тех, кто был до и после, но каким-то образом воплотивший в себе все их черты. Только Ирис никогда так не улыбалась, никогда, даже в самых смелых его фантазиях; нет, он пришел не от нее — этот пугающий и невыносимо притягательный образ, тот, кто знал о нем все, идеальный проводник в мир иной. Тот, кто до последнего вдоха держал бы его за руку. Хотел бы я так умереть? Танцуя, пока он улыбался бы мне вот так, пока не осталось бы ничего, кроме этой проклятущей улыбки? Кроме этого танца, уводящего все дальше в бесконечность? Хотел бы я?.. Какие странные сейчас приходят мысли… — Я ничего не делаю, Ольгерд. А теперь хоть на минутку перестань думать и танцуй. Танцуй со мной. Музыка зазвучала оглушительно, словно где-то прорвало плотину. И тут же нечеловечески сильные руки закружили его, как пушинку, наполняя все тело коварной пьянящей легкостью, почти неотличимой от счастья. Кажется, Ольгерд засмеялся в этой сумасшедшей круговерти, кажется, из глаз его брызнули слезы, и он успел еще подумать: об этом я не пожалею. О многом другом, может, но не об этом. Трудно было сказать, сколько это продолжалось. Может, минут пять, а может, и час. Время потеряло значение, но если бы Ольгерду понадобился ориентир, он мог бы посчитать, сколько раз при пересечении взглядов у него замирало сердце. И даже когда заиграла новая мелодия, и пары разбились, меняя партнеров, это не развеяло сковавшие его чары. Ольгерд застыл, все еще пребывая во власти захватившего его вихря, чей хозяин уже невозмутимо раскланивался со следующей своей жертвой. Кто-то остановился напротив и не желал уходить, Это раздражало — сейчас как никогда хотелось побыть одному. Однако новый кавалер оказался настойчив и наконец завладел его вниманием. В этот раз Ольгерд не удивился, снова обнаружив себя лицом к лицу с Мирзой. Последовала пауза, во время которой оба растерянно смотрели друг на друга, а затем принц улыбнулся, разбив повисшую неловкость. — Здравствуйте, Герда. — Здравствуйте, Ваше Высочество.  — Вам уже говорили, что вы потрясающе танцуете? — Благодарю, — Ольгерд натянуто улыбнулся, — хоть это и откровенная лесть. — Это не лесть! Клянусь, я никогда еще такого не видел. Вы как будто… Ну да, как будто парили над полом. — Старая реданская школа. — В самом деле? Тогда я просто обязан у вас побывать. Когда-нибудь. Это вряд ли. — Когда-нибудь, — вежливо кивнул Ольгерд. — Позволите вас пригласить? Ага, вот оно. Настал момент, ради которого все и затевалось, а он даже не мог сказать, кого ненавидит больше — себя, Господина Зеркало или клюнувшего на старую как мир удочку дурака напротив.  — Простите, Ваше Высочество, — Ольгерд вздохнул, позволив себе небольшое отступление от плана. — Я хотела бы немного отдышаться. — Конечно. Тогда давайте найдем место потише? В прошлый раз такое приглашение едва не стоило Ольгерду жизни. Мирзы опасаться было глупо, и все же за принцем он последовал ненамного охотнее, чем за желающими употребить его в пищу кровососами. "Место потише" оказалось закутком у дальней стены, почти полностью скрытым от чужих глаз живым зеленым занавесом. Под сенью цветочных гирлянд уютным полукругом расположились низенькие софы и столики с прохладительными напитками. В другой ситуации ему бы здесь, пожалуй, понравилось. — Прошу вас, — Мирза расчистил место среди сбитых в кучу подушек и протянул ему кукольных размеров стаканчик с ядовито-желтой жидкостью. — Что это? — спросил Ольгерд, настороженно принюхиваясь. Не то чтобы он всерьез боялся отравы, но слишком многое стояло на кону, чтобы бездумно вливать в себя непонятную дрянь. — Щербет из лимонного сока. Да вы не бойтесь, в нем много сахара. Ольгерд пригубил ледяной напиток и не удержался от гримасы. Сахара действительно было много. — Необычный вкус, — дипломатично отметил он. — А откуда здесь взялся лед? — О, — Мирза улыбнулся, усаживаясь рядом. — Мне часто приходится отвечать на этот вопрос. Лед добывают в северных провинциях и привозят в наглухо заколоченных ящиках. Сперва его использовали исключительно для хранения продуктов, но потом наши повара приловчились смешивать его с фруктовыми и ягодными соками. Насколько мне известно, больше так нигде не делают. Желаете попробовать клубничный? Ольгерд глотнул еще приторного, сводящего скулы напитка, и покачал головой. — Нет, благодарю. Предпочитаю лимоны. Из противоположного конца зала раздался взрыв смеха. Ольгерд повернул голову: у раскрытого окна с бокалом в руке стоял о’Дим. Окружившая его стайка слушателей то и дело заходилась хохотом — видимо, в ход пошла очередная байка. Издали лиц было не видно, платья и камзолы сливались в размытые пятна, а их обладатели казались мотыльками, беззаботно сгрудившимися вокруг пламени свечи. Глупые, глупые мотыльки…  — Все в порядке, Герда? — Да, Ваше Высочество, — Ольгерд быстро улыбнулся. — Просто задумалась. — Могу я узнать, о чем? Хороший вопрос. Мог ли он позволить себе еще немного откровенности? Заданная о’Димом игра требовала от него лжи, и еще недавно он готов был лгать — обвешать несчастного мишурой выдуманных историй, быть очаровательным и загадочным, найти предлог уединиться… чтобы затем попробовать привести в движение уже собственный план. На деле же его не покидало чувство, что он говорит с без пяти минут покойником. Этим вечером с Мирзой должно было что-то случиться, что-то невыразимо скверное, и оттого хотелось привнести в их разговор хотя бы капельку искренности. — Так... о прошлом. Слышите эту мелодию? Ритм быстрый и веселый, а скрипка поет жалобно, будто плачет. Кажется, я ее слышала раньше, только никак не вспомню, где… Мирза озадаченно посмотрел на него. — Боюсь, здесь я вам не помощник, — признался он. — У нас ведь теперь почти не играют заморскую музыку. — А раньше, что же, играли? Принц усмехнулся. — Знаю, в это трудно поверить, но когда-то здесь каждый месяц устраивали балы для гостей. Танцы, фейерверки, спектакли… Вам бы непременно понравилось, это не чета нынешним посиделкам. Тогда мы еще умели веселиться. — Тогда — это когда? — полюбопытствовал Ольгерд. — Лет пятнадцать назад, — Мирза прикрыл глаза. — А, может, и все двадцать. Сейчас мне кажется, это было во сне. — Не самый плохой сон, — пробормотал Ольгерд. — Хм? Да, пожалуй. Хорошее было время. Но не сказал бы, что я по нему скучаю. Ольгерд позволил себе ответную усмешку.  — Значит, принцам не свойственна ностальгия? — Почему же? Свойственна... Тоска по прошлому неизбежна, просто я предпочитаю жить настоящим. При всей неидеальности его-то хотя бы можно изменить. Здорово утешает, не правда ли? — Да. Здорово. А что вы теперь-то собрались менять, Ваше Высочество?   Музыка набирала обороты, легкая и дразнящая, на грани узнавания. Новый аккорд, долгая тягучая нота — и в следующую секунду он действительно вспомнил. Ирис не в черном, а в белом платье. Так много смеется, что с намокших ресниц потекла краска, в уголках глаз залегли веселые морщинки. Он кружит ее по залу под веселые возгласы друзей и родных, в груди что-то сладко замирает, и он, кажется, вот-вот лопнет от счастья… Что от этого осталось? Одна только музыка… и тупая боль в сердце, будто там застрял ржавый гвоздь. Почему, ну почему именно сейчас? — Есть у вас что-нибудь покрепче? Мирза с сомнением посмотрел на него.  — Только анисовая настойка, но я не рискнул бы предлагать такое даме. — Глупости. Предлагайте. Поколебавшись, Мирза протянул ему рюмку с терпко пахнущей мутноватой жидкостью. — За хорошие воспоминания, Ваше Высочество. Ольгерд залпом опрокинул рюмку в себя и подмигнул принцу, заметив шокированно-восхищенное выражение его лица. — Где это вы научились так ловко пить? — В пансионе для благородных девиц, где же еще? Мирза недоверчиво поднял брови.  — Не слыхал, чтобы там такому учили. — А то как же! Сами знаете, какой у нас на севере лютый холод. Поэтому всех с младенчества приучают к спиртному. А кто не пьет, тот… Тот… — Гнусный выдумщик? Оба неожиданно рассмеялись. Прикрытие трещало по швам, но странным образом это казалось неважным. С Мирзой было легко, пусть эта легкость и имела странное послевкусие, а раздражающая наивность сочеталась в нем с присущим подобного склада людям умением слушать — для человека голубых кровей качество почти неслыханное. Странный экземпляр, странный… И о’Дим, конечно, не смог пройти мимо. — Вы его любите, Герда? Ольгерд чертыхнулся про себя. За всей этой суетой он как-то забыл про их с о’Димом легенду, а после не в меру любопытного хозяина трактира и извращенца Хельмута никто его об этом не спрашивал. Мирза то ли оказался проницательнее других, то ли им двигала ревность, которая, как известно, в разы обостряет наблюдательность. Куда уж там ведьмакам с их хваленым чутьем.  — Я этого не говорила, — сказал Ольгерд после неловкой паузы. — Но и не отрицаете, — обычно открытое лицо Мирзы сделалось замкнутым и непривычно холодным.  — Ваше Высочество… — Ольгерд замолчал, быстро поняв, что возражения бесполезны. Как зашоренная лошадь, Мирза видел только то, что было перед его носом, и реагировал именно так, как хотел от него о’Дим, тем самым приближая свой конец. В этом не было его вины, и все-таки Ольгерд чувствовал, что начинает злиться. Хуже обыкновенного дурака мог быть только дурак влюбленный. — Конечно, мне стоило бы догадаться, — продолжал принц свою обличительную тираду. — Ваш дядя — необыкновенный человек, каких ещё поискать. Но скажите честно, вы действительно думаете, что будете с ним счастливы? Потому что вчера мне так не показалось.  Ольгерд в досаде стиснул зубы. Захотелось схватить Мирзу за плечи и хорошенько встряхнуть. Гаркнуть в лицо: очнись, дурак, смерть уже стоит у тебя за плечом, уже тянет к тебе свои костлявые пальцы, а ты не можешь думать ни о чем, кроме любовных терзаний! — Дядя много сделал для нашей семьи, — машинально ответил он, пытаясь купить им обоим еще немного времени. Неприятное ощущение усиливалось. Ольгерд буквально чувствовал, как с каждым последующим словом контроль ускользает сквозь пальцы. — О, в этом я не сомневаюсь, — в голосе Мирзы зазвучал едкий сарказм. Похоже, младший сын Нибраса все же унаследовал часть отцовского темперамента. — Но вы так и не ответили на мой вопрос. Во всяком случае, правдиво.   — Какая же правда вам нужна? — Ах, по-вашему, правд бывает несколько? — спросил Мирза таким тоном, что Ольгерду захотелось его ударить. — Знаете, что? — процедил он. — Вы нравились мне куда больше, когда не цеплялись к словам.  Мирза усмехнулся. — Вот теперь вы откровенны. Хорошо, пусть так — правд может быть несколько, но для меня имеет значение только одна.  — Вы сами себе противоречите. — Отнюдь. Истина субъективна, разве вы не знали? Ольгерд закатил глаза. — Вероятно, я проспала эту жизненно важную лекцию. Так какую правду вы хотите услышать? Мирза насупился и посмотрел на него исподлобья. — Я задал вам простой вопрос, Герда. — Может, я не хочу на него отвечать. Об этом вы не подумали? — Ладно, — принц раздраженно махнул рукой. — Хотите хранить секреты — ваше право. Все равно я говорил вам не об этом. — Неужели? — Нет. Я говорил о любви.  Ольгерд промолчал. — Паршивая штука — любовь, — продолжал Мирза. — Ведь по сути она только мешает. Знаете, что мне вчера сказала мать? "Без любви все теряет смысл" — каково, а? А если любовь безответная? Что это, если не гадкая заноза, ядовитый шип, который ворочается в сердце и отравляет тебе жизнь? Ольгерд с растущей тревогой наблюдал за тем, как меняется его лицо, как дергаются губы, расплываясь в странноватой улыбке. — О, ей легко говорить! Для Ее Величества Агаты любая интрижка считается любовью, пока очередной любовник ей не наскучит. В такое время она бывает особенно нежна с отцом. Думаете, от большой любви? Как бы не так! Любовью там и не пахнет. Это все от одиночества, от тоски, от страха перед… смертью, перед потерянным временем. И так раз за разом, из года в год. Короткая вспышка перед долгим погружением во тьму. В этом, что ли, смысл? Ольгерд подумал, что о’Дим нашел бы, что тут сказать, но спрашивать его мнения благоразумно не собирался. — Понимаете, Герда? Видите, что я хочу сказать? — Любовь вам мешает. — Верно, — Мирза тихо и сдавленно рассмеялся. — Взять хоть мою невесту. Держу пари, бедняжка в восторге от меня не больше, чем я от нее. Так почему же она еще здесь? Он выжидающе замолчал. Ольгерд спросил, преодолевая раздражение: — Почему, Ваше Высочество? — Да все потому же! — Мирза поднял палец, будто бы осененный гениальной идеей. — У нее просто нет выбора. Да и откуда ему взяться, если ей с самого детства внушали, что этот брак пойдет ей на пользу, что любовь недолговечна, зато союз между государствами держится веками? И дети, будущие наследники, куда же без них? И вот она здесь, и даже мысли не допускает, что может быть иначе. Такой безмятежности можно только позавидовать. — Не слишком ли вы категоричны? — Отнюдь. Я ведь сам был таким же, — Мирза вскинул на него свой пугающе пристальный взгляд. — Пока не встретил вас. — Пока не встретили меня? — эхом откликнулся Ольгерд. О’Дим мог бы им гордиться — сейчас он без всяких усилий отыгрывал наивную дурочку. — И в какой момент! — хохотнул принц, с каждой секундой заводясь все больше. — В самый что ни на есть подходящий. Что это, если не насмешка судьбы? — его бегающие глаза снова остановились на Ольгерде, сощурились, наполнившись подозрительностью. — Может, и вы смеялись, обещая мне надежду? — Разве я вам что-то обещала?  Лицо Мирзы потемнело, на нем проступила граничащая со злостью обида. — Считаете меня идиотом, Герда? Думаете, со мной можно играть? Или вы забыли, что говорите с будущим королем Офира? Ольгерд вздохнул. И почему разговоры с власть имущими всегда так до отвращения предсказуемы? Что короли, что головорезы… Чуть что не по ним, сразу раздается знакомая песня: эй, ты, дерьма кусок, да ты хоть знаешь, с кем говоришь? Тычут в тебя титулом или погонялом, будто на нем держится весь мир, не иначе. А все-таки обидно — о Мирзе он был лучшего мнения. — Нет, Ваше Высочество, не забыла, — сухо сказал Ольгерд. — Но спасибо за напоминание. — Или дело в деньгах? — Мирза его уже не слышал. Темные глаза лихорадочно блестели, выдавая терзающий его изнутри огонь. — Ну, так деньги для меня не проблема. У вас будет все, что только пожелаете, и даже больше. Я сделаю вас первой женщиной королевства! Ольгерду стало одновременно смешно и противно. — А как же ваша невеста? — Я поговорю с ней, и она уедет. А если нет… — лицо принца озарилось вдохновением. — Я убью ее. Да, убью! Или вы думаете, я на такое не способен? Думаете, я слабак? — Довольно, — повысил голос Ольгерд. Возможно, ему стоило проявить больше чуткости, но Мирза начинал откровенно его пугать, а продолжение разговора в прежнем ключе все равно не привело бы ни к чему хорошему. Он встал и с подчеркнутой учтивостью поклонился. — Благодарю за беседу, Ваше Высочество. С вашего позволения, я пойду. Мирза поднял на него отупевший взгляд.  — Куда вы? Мы не закончили. Ольгерд уже повернулся, чтобы уйти, но краем глаза успел заметить, как лицо Мирзы искажает звериная гримаса. А в следующую секунду принц оказался на ногах, с силой ухватив его за руку. — Ты… Да как ты смеешь мне отказывать?! — прошипел он, брызгая слюной.  Короткие ногти больно впились Ольгерду в кожу. В широко распахнутых глазах плескалась знакомая тьма, и Ольгерду показалось, что он снова смотрится в зеркало и видит себя десятилетней давности. Отражение было нелестным.  Не зря я бил зеркала… — Ваше Высочество… — Мы не закончили. — Мирза, отпустите меня. — Мы не закончили! Сразу стало ясно: взывать к рассудку здесь бесполезно. Существо перед ним больше не было человеком — просто бешеный пес, готовящийся к прыжку. — СИДЕТЬ! — рявкнул Ольгерд. Эффект был мгновенным. Мирза разжал хватку и шлепнулся на диван, комично захлопав глазами. Ольгерд выдернул руку и брезгливо вытер ее о подол, на всякий случай сделав шаг назад. Скрестил руки на груди, надеясь таким образом спрятать бьющую его дрожь. Мирза прочистил горло, глядя на него с выражением шокированного раскаяния. — Что… Что сейчас произошло? — Это вы мне скажите. — Герда… — принц в отчаянии взлохматил себе волосы. — Нет, постойте. Что-то не так… Со мной что-то не так. — Вижу.  Мирза бросил на него отчаянный взгляд. Неужели когда-то и он так смотрел на Ирис? После вспышек гнева, после пьяных домогательств, после первого раза, когда поднял на нее руку? Боги, боги, какое жалкое зрелище… — Герда, клянусь, я не хотел вас обидеть. Это просто помутнение какое-то, — он все тер и тер себе голову неприятно знакомым жестом. — Это… Это был не я. Пожалуйста, простите меня. Ну, хотите, я встану на колени? Ольгерд поморщился, представив себе эту нелепую картину, и неохотно опустился на диван. — Побойтесь Всевышнего. Что скажут ваши подданные? Мирза криво улыбнулся. Ольгерд увидел, что его тоже трясет. Конечно, ему страшно. А кому бы не было? — То, что уже и так давно у всех на уме.  — Что, Ваше Высочество? Улыбка стала шире. Жалкая, беспомощная улыбка и такая знакомая. — Что я чокнулся. Съехал с катушек. Помешался.  Какое-то время они молчали, избегая смотреть друг на друга. Музыка затихла, оставив только гул приглушенных разговоров. — Раньше с вами такого не случалось? — первым нарушил тишину Ольгерд. —Такого?— Мирза хмыкнул, нервно стрельнув в него глазами. — Нет… Никогда. Позвольте еще раз перед вами извиниться. Я… Ха-ха, наверное, я правда нездоров. Нет, решено. Завтра же обращусь к лекарю.   Завтра ты уже ничего не сделаешь, дружок. — Это излишне, — мягко сказал Ольгерд, коснувшись его руки. Мирза дернулся, будто от удара. — Вы не больны. — Но… — У вас много забот, Ваше Высочество. Не принимайте все слишком близко к сердцу. Моя покойная бабуля на своей свадьбе вообще оторвала кому-то голову. Ну, так говорят. Он убрал руку. Мирза улыбнулся. — Знаете, а я ведь тоже совсем голову потерял. С тех пор, как вас увидел. Вы стояли на сцене... Вокруг все померкло, а от вас шел свет. Я еще подумал тогда: кажется, я видел ее во сне… — Свет шел от шкатулки, — прервал очередной романтический вброс Ольгерд. — Кстати, позвольте спросить, где… — Да к шакалу эту штуковину! — вдруг взорвался Мирза. — Какой в ней прок, если завтра вы уедете, и я вас больше не увижу? Ольгерд вздохнул и мысленно сосчитал до пяти. Своими словами Мирза уже в который раз ставил его в тупик и сбивал с намеченной линии поведения. Так, спокойно. Нельзя давать эмоциям себя запутать. План все еще работает — это хорошо. Работает немного не так, как намечалось — это, разумеется, плохо. Впрочем, глупо было бы ожидать филигранной точности исполнения. Такое бывает только в книжках, а в реальной жизни нужно уметь вертеться. И сейчас это означало, что принца надо как-то притормозить. Один черт знает, что он способен натворить в таком состоянии. — Ваше Высочество, опомнитесь. Вы меня совсем не знаете. Мирза блаженно заулыбался, отчего снова захотелось его как следует треснуть. — Ошибаетесь, Герда. Я знаю вас. Мне кажется, я знаю вас всю жизнь.  — Очень в этом сомневаюсь, — язвительно бросил Ольгерд. — И не кажется ли вам, что вашем возрасте уже пора научиться отличать фантазии от реальности? Он ожидал обиды или новой вспышки гнева, даже рассчитывал на нее, но в ответ Мирза только рассмеялся и покачал головой. — Надо же, а вы умеете быть жестоки. Что ж, может, вы и правы. Может, я просто жалкий фантазер, как вы говорите. Все равно это лучше, чем… — его лицо мимолетно омрачилось. — Неважно. Еще один ярлык все равно ничего не изменит. Просто я больше не хочу себя обманывать. Ольгерд быстро оглянулся. Группка у окна рассеялась, гости потихоньку начали расходиться по местам. О’Дима нигде видно не было. Сколько у них осталось времени? — Нам пора, Ваше Высочество. — Еще минутку, Герда. Я хочу сказать вам что-то важное. Ольгерд вздохнул, усилием выталкивая из мыслей тревожный силуэт с кроваво-красными рукавами. — Так говорите. Мирза хмыкнул. — Вижу, я вас утомил. Что ж, если вы больше никогда не заговорите со мной, я вас пойму. — Я уже сказала вам… Мирза требовательным жестом остановил его. — Пожалуйста, не перебивайте. Я должен объясниться. Ольгерд замолчал. Дожили. Офирский принц признается в чувствах разбойничьему атаману. Да за такой сюжет любой менестрель родную мать прирежет! — Я даже пойму, если вы захотите связать свою жизнь с этим… человеком, — продолжил Мирза, неприязненно дернув уголком рта. — Но если вы делаете это из отчаяния, из чувства долга… Если вы делаете это по любой другой причине, кроме любви, вы должны знать, что есть и другой путь. Другой способ стать счастливой и другие сказки. Не такие, как у него. Ольгерд слушал его с застывшим лицом. Комок противоречий подступил к горлу, отдавая горькой желчью. Жалость, злость, симпатия… Никто и никогда не говорил с ним так, никто, включая Ирис. А этот дурак даже не знал, к кому обращается, и все-таки его слова были искренними и достигали сердца, и Ольгерд оказался совершенно беспомощен перед их неуместной, редкой в эти дни чистотой. — Неужели? — хмыкнул он. — Как у вас все просто. — Смейтесь, если хотите, — разрешил Мирза. — А я все понял еще с первой встречи, но только сейчас мне хватило храбрости сказать… — Что сказать? — Что я люблю в… Ольгерд запоздало сообразил, что сейчас услышит. Сердце со свистом рухнуло вниз. Наверное, в его глазах отразился настоящий ужас, потому что Мирза на секунду запнулся, и этой заминки Ольгерду хватило, чтобы принять единственно правильное решение. Он рванулся к принцу и крепко поцеловал его в губы, смазав остаток роковой фразы. Это оказалось легче, чем он думал. В конце концов, перед ним был всего лишь человек из плоти и крови, да и не в том Ольгерд был состоянии, чтобы испытывать смущение или муки совести. Мирза же напротив так растерялся, что замер с приоткрытым ртом, комично хлопая миндалевидными глазами. На дать ни взять неопытный мальчишка, соблазненный роковой красавицей. Ольгерд отшатнулся, вытер рот и стремительно пошел обратно к столу, вытирая о платье вспотевшие ладони. Сердце грохотало, будто у взаправдашнего влюбленного. С той лишь разницей, что вместо извечного "любит-не любит?", его куда больше занимал вопрос "успел-не успел?". За его спиной Мирза с ошалелой улыбкой отнял руку от губ, а затем безвольно ее опустил, как утопающий, наконец переставший хвататься за соломинку.