Позволь любить тебя

      У Чимина внутри всё кипит и рассыпается пеплом по скелету, когда его Мин Юнги снова невзначай хлопает Хосока по колену и ребячливо смеётся, вместо привычного всем выкрика поддержки никнеймом танцора. Остальные мемберы полностью погружены в просмотр собственного выступления, потные и довольные. Безмерно уставшие ВиГуки также, всё ещё продолжают стоять за диваном и незаметно обнимать друг друга, пока рядом с ними, совсем в краюшке стоящий Пак за спиной слишком серьёзного Джина, старается не метать фейерверки ненависти и злобы в сторону взаимодействия Юнги и Хосока. Допустим, он понимает поведение Мина, потому что сам недавно немного переборщил фансервисом с другим мембером. Но вот Хосок-хён что-то совсем прихуел, мягко говоря. Мало того, что он игнорирует факт того, что Чимин стоит позади, пусть он и у другого конца такого маленького дивана, да ещё и в ответ одаривает их, нет, Чиминова хёна чуть ли не интимными объятиями. Вид на которые вызывает у сероволосого чувства небывалой ревности и собственничества. Несколько раз парень стискивает кулаки до боли и представляет, как отталкивает Шугу от Чона и прижимает к стенке, стискивая со всех сторон и пряча за собой ото всех. Мозг кардинально перенастраивается и он понимает, что теперь готов сделать для Юнги всё, что ему нужно и угодно, исполнить любой каприз, лишь бы так горячо любимый хён не вытворял подобные провокационные действия. Но Джин, как ни странно, несмотря на плохое настроение, ловит его вовремя за локоть и предотвращает спонтанные действия, которым не судьба осуществиться перед камерами, тому не то время, не то место.       — Пережди, — шепчет старший на ухо и, шагая за спину, руку валит на плечо разгневанного Чимина, что зло щурит глазами в большой экран впереди и сильнее вытягивает губы в линию, раздувая ноздри.       Дышать становится легче, хоть лёгкие и разрывает градом возмущения, и глаза более менее цепляются за ленту красивых картинок на экране, транслирующим их выступление без шанса на мгновение взметнуться к хёнам.       Он вытерпит. Конечно вытерпит, ведь другого выбора нету, и хорошо, что СокДжин-хён в подобные моменты всегда находится рядом. Чимину стоит много сгорающих нервных клеток при виде своего раскрепощенного парня, который, оказывается, может дарить свою ослепительно кошачью улыбку не только ему.       Всё остальное время до дома Мин проводит на расстоянии от Пака и больше времени уделяет тому же Хосоку или НамДжуну, обсуждая с ним какие-то нюансы выступлений других групп. А Чимин злость свою деть куда не знает, желает вырвать себе все волосы и убиться об стену, потому что понимает, что сам виноват, доигрался. Досиделся у Чонгука на коленках, до усюсюкался со своим фансервисом для любимых АРМИ. Даже Тэхён на все его «подкаты» к Гуки отреагировал лишь хитрым смешком и просьбой не творить больше настолько дичайшей хуйни. Фансервис — это замечательно, АРМИ и не такого заслуживают, но от того, что у Чимина что-то в шестерёнках черепа не туда заклинило, даже макнэ охренел. По дурной головушке получил правда от Тэ своего за то, что, во-первых, заметно растерялся, потому сыграл плохо, во-вторых, на кой-черт он вообще дал Чиму повод такое вытворять. Но не принимая во внимание отсутствие логики в словах Кима, вину Гуки быстро загладил, ведь ревнующий хён безумно привлекателен для него.       Как бы там ни было, отдуваться Чимину приходиться теперь жестоким для себя способом. Его бледный хён почти всегда молчит и взгляд при встрече отдёргивает. Злится, Чими знает и понимает. Хён не хочет в порыве злости накричать на него или обидеть, поэтому сторонится и пытается вновь забыть увиденное. Ночью обнимает без слов, но поцеловать себя не даёт, заставляет заткнуться, грубо уткнув своего серого цыплёнка носом в шею и вздохнет, намекая на покой. И это довольно-таки отличные результаты для Чима, потому что в первую неделю после концерта, старший ночи проводил в гостиной, полностью игнорируя младшего. Однако, тоска любящего сердца становилась неизбежной и он понемногу начал отвечать на короткие заботливые реплики и иногда касаться коротких возмужавших пальцев младшего, хоть все ещё и не соглашался принимать более близкую ласку. Сам Пак очень не хочет, чтобы Юнги переживал всё в сторонке, в одиночку, и продолжает настырно лезть, перенося все колкости и холод спокойного на вид парня. Лучше бы Юнги-хён просто истерику устроил и накричал на младшего, чем вот это вот всё. Чимину стыдно перед любимым. Он соскучился по нему.       Возможно и по эгоистичному это, но во благо, у СокДжина настроение действительно ни к черту в этот день, и мышцастый Чонгук, льнющий к «мамочке» на плечи и пытающийся развеселить, одаривается недовольным фырком и взмахом руки в просьбе не утруждаться. Чимина эта повторяющаяся раз за разом сценка хоть как-то отвлекает и заставляет улыбаться, в то время, как Мин Юнги прожигает его быстрым взглядом и недовольно тянет уголки губ в стороны, отвечая на чей-то вопрос одним кивком. Он не для того строит из себя обиженную обезьяну и избегает общения, чтобы младший в ответ делал тоже самое. Кто кого тут вообще наказывать должен.       В общежитии они оказываются часам к двум ночи, ибо ещё три свободных часа просидели в ресторане, чтоб расслабиться и немного выпить. Прихожая у такой большой семьи, само собой, большая и вместительная, поэтому ввалиться туда всей гурьбой легко и нормально.       — Господи, как же я устал!       Чонгук, спотыкаясь о собственную обувь, специально громко стонет и сваливается на спину Тэхёна. Тот сразу же с мягкой улыбкой на устах хватает его за руки и тянет в их комнату, щебеча вполголоса, какой макнэшечка молодец и не останется без внимания перед сном. Джун наконец осмеливается подойти к СокДжину, убирающему обувь младшенького в сторону, и робко спросить о причине его печали весь вечер, но в ответ почему-то игнорируют и скрываются на кухне. Не порядок, поэтому лидер начинает волноваться сильнее и стремглав следует за старшим по пятам, пока Хосок в дверях своей комнаты кидает Юнги предложение принять вместе душ и, бросив на охуевшего от такого поворота Чимина быстрый, намекающий взгляд, скрывается за дверью.       В коридоре резко нависает молчание. Такое угнетающее, напряженное между двумя виновниками такой атмосферы. Юнги никуда не торопится, сидит на тумбочке у порога и увлечённо расплетает шнурки дорогих кроссовок, не желая поднимать глаза кверху, где в паре метров в сторону уже раздетый и без обуви стоит растрёпанный Пак, ждёт его и раз за разом нервно закидывает спадающую на лоб чёлку, кусая губы. Секунд тридцать проходят прежде, чем на кухне кто-то разобьёт тарелку и НамДжун взволнованно охнет, что волной подбивает пульс Чимина, и он неожиданно до крови прикусывает нижнюю губу. Всему виной градусы алкоголя и слабость. Юнги из-за шума прекращает своё тупое, по его мнению, занятие, и откинувшись спиной к идеально белоснежной стене, смотрит на застывшего Чимина с непреодолимой тоской в опьянённых глазах. Младший стоит прямо, устремив испуганные глаза в сторону кухни, застряв пятерней в густой шевелюре, и всё сильнее вонзается в губу клыком. У Мина руки вдруг начинают трястись, потому что такой домашний Чимин вызывает у него приступ нежности и желание до смерти залюбить, заобнимать и вообще в сердце своё запихнуть этот большой клочок недоразумения, чрезвычайной наглости и плюшести, с которым он уже больше трех лет делит свои любимые вещи, серьги и два сердца на пополам. Струйка густой крови прямой линией стекает по подбородку Чимина, а тот продолжает чего-то ожидать с кухни, кажется, даже дыхание затаив. Выглядит он вообще-то, честно говоря, побито и сильно измучено, и уж тут-то алкоголь не причём. Юнги давно заметил большие круги под его глазами, которые сейчас не скрывает грим, и чуть исхудавшее и без того тощее тело. Вместо упрёков в свою сторону мыслями о том, до чего же он довёл мальчишку, брюнет ухмыляется тому факту, что Пак заслужил. А ибо нехуй своей кобелиной натурой так явно блистать во все направления, если уже есть любимый человек. В данном случае, именно Юнги, а у него ведь сердце не каменное. Ему больно всё это видеть. Обидно.       Пока Чимин кажется уже засыпает, застыв на месте, не удосуживаясь даже моргнуть. Юнги быстренько стряхивает с ног кроссовки и подходя к парню, неожиданно для обоих громко шепчет имя любимого.       Голос низко хрипит слишком близко, а жилистые руки автоматом ложатся на идеальную талию младшего. Чимин вздрагивает всем телом и поворачивает голову к источнику звука, стараясь понять, что тёплые руки хёна на его талии — не плод разыгравшегося воображения. Юнги сверлит взглядом уже распахнутые, слегка посиневшие губы и резко дёргает его на себя. Чим в замешательстве шепчет беззвучное, туманное «Хён.» и за секунду до, успевает встретиться с лисьими, идеально-потрясающими, по собственному мнению, глазами, прежде чем Юнги прикрывает их, и круговыми, очень пошлыми движениями холодного языка слизывает дорожку тёплой крови с его подбородка, медленно перетягивая такое лечение в поцелуй с мягкими, опухшими губами. Пак не силах противиться, наоборот, глаза сами собой смыкаются, а руки локтями ложатся на плечи старшего в желании быть ещё ближе. Юнги тут же склоняет голову на бок и проникает в его рот глубже, чувствительнее, животнее, и Чимин не сдерживает стона, потому что чёртова губа болит сильно, пробуждающийся член ноет от долгожданных ласк и просто алкоголь наравне с тем нетерпением и лёгкостью в помощь. Хён достаточно их помучил, так что пока он срывает между ними грань французским поцелуем смешанным сладким вином, Минни мысленно клянётся себе, что впредь будет как можно быстрее искупать свою вину перед ним и тщательно выражать свою любовь.       Поцелуй выходит мокрым и до ужаса жадным, заметно ненасытным и действительно долгожданным. Едва сдерживая высокие стоны, лишь приглушённо и сладостно мыча, они сплетают языки ещё пуще и прижимаются друг к другу ближе.       Хосок выглядывает вдали из комнаты не потому что Юнги-хёна в душ ждёт, а потому что проверить надо, изменилось ли наконец между этими горе-любовниками хоть что-то. И да, картина стоящая перед глазами, Чона радует и заставляет больно улыбаться. Ведь он искренне рад, что они в очередной раз после очередной глупой ссоры смогли смириться с тем, что никуда друг от друга не денутся из-за той же совершенно глупой, подростковой любви. Но вот действительно ли для них это так? Они не понимают тех масштабов своих чувств и в отличие от ВиГуков, что честно в кругу семьи бантан признают свою любовь, просто, будто скованные золотой цепью, верно трахаются и продолжают называть себя близкими друзьями. НамДжун недовольно кивает, когда на камерах Пак каким-либо образом ставит воображаемую черту между собой и Юнги, в то время как сам Мин именно в этот момент ожидает приятного соития слов от младшего и заметно расстраивается, пытаясь все разыграть нелепой улыбкой. Хосок внимательно слушает искренность Мина по вечерам или во время совместного душа и никогда не устаёт его успокаивать, обещая, что со временем Чимин точно откроется ему полностью и не будет стесняться ориентации и чувств перед другими. ВиГуки в делах и разговорах старших не участвуют, не хотят лезть, потому что знают, что Чимину, с его сложным характером и самоуверенностью, нужно самому допереть что к чему и почему. А иначе всё существующее только разломается. И только Джин всегда остаётся на стороне Чима и каждый раз оправдывает младшего перед остальными. Пак может и ловелас любой направленности, но явно однолюб, ведь кроме Юнги-то больше никому не дозволено зажимать его у стен. Джун в такие моменты встаёт в оборону хёна и говорит, что вопреки своей решимости быть самым взрослым в их семье, Чимин именно в отношениях с Юнги ведёт себя как ребёнок. Почему?       — Да потому что влюблён по уши и понять этого не может!       — Да не глупый ведь парень, — несмотря на твёрдую уверенность старшего, Джун непоколебимого вновь восстанет и задумается серьёзно, — сколько лет уже прошло с первого раза. Вроде и в любви часто признаются, а все равно в кошки-мышки играют.       Разговор у них один и тот же и каждый раз на моменте кошек-мышек СокДжин отрывается от своего занятия и несдержанно смеётся во всю ширь грудины. А разве не забавно, что ситуация для ЮнМинов подходящая?       — Как там Арми наши пишут?.. — прерывается Джин на мгновение, чтобы задумчиво глянуть в потолок. — Юнги~а, котёнок лил мяу~мяу! — вспоминает наконец и снова взрывается смехом. Джун тоже хихикает.       — Да вот только Чимина больше цыпленком называют, а не мышкой. Он далеко не мышка.       — А какая разница, Джун~и? — спрашивает Ким старший тихим голосом, полностью прекращая смеяться. — В любом случае, кем бы там Чимин~а не был, он постоянно убегает от Юнги, когда дела касаются чего-то серьёзного между ними. Ему нужен толчок.       Джун согласно кивает и бросает взгляд на диван, где Тэхён с Чонгуком совсем неслышно и даже невидимо для кого-либо тихо целуются, наслаждаясь банальным любовным уютом. Улыбка на лице высказывает сама собой, радоваться за счастье младших, пусть и возможно, мимолетное, очень хочется. Да и вообще они придают лидеру уверенности и смелости в этой жизни, помогают не бояться многих вещей и бороться за самое дорогое в своей жизни. Прямо наравне с их общей надеждой, живущей в сердцах — Джей-Хоуп сидящий поодаль от младших качает голову в такт музыке в наушниках, дрыгает ногой и хмурится, надувая губы, когда едва удерживает своё тело пуститься в безбашенный пляс.       Дверью комнаты громко хлопают и закрывают на щелчок. Чимин в полумраке тянет старшего за собой в постель и хихикает едва слышно, посильнее хватаясь руками за его длинные, мужественные пальцы. На самом деле, такое касание бросает его тело в дрожь. Оно слишком невесомое, интимное по особому. Оно заставляет его по пьяни серьёзно задуматься о бытиях их с хёном вселенной, и даже когда тело волной пробивают мурашки от того, как близко Мин встал рядом и прошёлся носом по шее к уху, разум Пака остался туманно-задумчивым. Юнги не сразу понимает, что Чимин отключился от реального мира, потому что тот на автомате сжимает пальцами его плечи и запрокидывает голову назад, чтобы свободно выдохнуть стоном к потолку. И только когда Чим случайно спотыкается о их кровать, (а Мин намеренно его не удерживает в руках, дабы ещё немного позлорадствовать) и падает на жёсткий не заправленный матрац, трезвость, как и малое количество здравого рассудка, прошибает ему неожиданно голову. Юнги, уже достаточно неплохо привыкший к темноте помещения, стоит у края такой большой кровати и с сладкой улыбкой на устах наблюдает за тем, как Чимин испуганно привстаёт на локтях и зовёт его дрожащим голосом, готовый расплакаться в любой момент. Мин самодовольно усмехается. Вот, что делает любовь с сильными, харизматичными мужчинами рядом с теми, кому отдано их сердце. Весь взлохмаченный, тяжело дышащий и потерянный, к тому же совершенно не видящий в темноте из-за волнения, Чимин комкает белые простыни в кулаках и бессмысленно мотает головой по сторонам, шепча одно заветное “ Юнги~а.».       — Я здесь, малыш. — тихо хрипит брюнет спустя пару секунд раздумий и опускается на кровать здоровым, левым коленом.       Чимин тянется к голосу, как к спасательному кругу в океане с голодными акулами и крепко цепляется руками за знакомые, родные руки старшего. Юнги глупо улыбается в темноту, но когда слышит всхлип загребает младшего в объятия и ласково качает, чувствуя влагу на шее и плече. Возбуждение, каким бы сильным оно не было, отходит на второй план. Настроение и чувства младшего намного важнее, чего-либо другого.       — Я гей. — обреченно выдаёт Чимин спустя несколько минут тихого плача и сильнее сжимает футболку хёна на спине.       Юнги вздыхает с всё той же по пьяне глупой улыбкой.       — Ты решил поговорить об этом спустя несколько лет наших совместных ночей.       — Я глупый, хён, да? — всхлипывает младший и дрожит всем телом. Знобит больно и везде, где Мин не смог укрыть его своими объятиями. — Почему ты терпишь меня такого глупого?       — Потому что люблю тебя, — почти не слышно выдаёт Юнги, обнимая крепче. И взгляд, устремлённый в еле заметные в темноте очертания тумбочки, становится куда более серьёзнее. — Разве я когда-то давал тебе усомниться в своих словах?       Чимин усердно мотает головой, лбом дёргая воротник чужой футболки, и снова начинает плакать, извиняясь за свою любвеобильную натуру, которой не хватает внимания только одного любимого человека.       — А у тебя их много?       — Кого, хён? — не понимает младший и осмеливается поднять голову, встречаясь со старшим глазами.       — Любимых людей.       Говорить, а тем более понимать смысл заданного вопроса для Юнги сравни поглощению стекла, поэтому голос заметно сникает и глотка сохнет, вынуждая скомкано сглотнуть и напряжённо выдохнуть. Чимин кажется трезвеет на глазах, что больше не так уж и сильно хотят плакать, и взяв лицо старшего в ладони, прерывисто дышит и снова кусает губу, пытаясь на что-то решиться. Это Мину не нравится, он хмурится недовольно и сразу же оттягивает её пальцами. Прежняя ранка, даже не успев затянуться, вновь раскрывается и начинает кровоточить. Брюнет цокает и, не давая Чимину шанс на что-либо, склоняется к губе для лечения, которое спустя время, как ни странно, снова перерастает в полноценный, взрослый поцелуй. Юнги медленно валит младшего на спину и становится нежным во всем. Во всех касаниях и коротких, по вкусу железных чмоков в опухшие губки. Возбуждение обоих даёт о себе знать. Чимин прогибается в спине при каждом касании бархатных губ к своей коже и отчаянно хнычет, комкая под собой простыни. Пока Мин избавляет их от одежды и старается быть нежным в прелюдиях, Чимин не может не думать о том, что успело произойти между ними за последнее время, о том, как ему безумно хорошо с хёном в любой обстановке и времени, и понять не может, какого черта он всё ещё не может дать любимому Юнги своё твёрдое обещание быть рядом и всегда любить. Почему меж людных признаний он липнет к другим парням и заиграет со всеми? Хотя.       — Агрх!       Юнги резко входит и впивается в шею младшего засосом, от чего неожиданный крик боли немного глушит мозг и пробуждает здравый смысл Мина. Он влажными пятнышками поцелуев поднимается к охладевшим губам Чимина и просит прощения, расцеловывая всю площадь драгоценного личика юноши. Чимин в ответ хватается руками за волосы старшего, поддаётся навстречу медленным толчкам в себя и, тяжело дыша в стоне, как можно серьёзнее хрипит:       — Нам нужно поговорить.       Юнги бесцветно смеётся и продолжает плавно толкаться, носом проезжая по ярко вспыхнувшей на шее Чимина красной метке.       — Очень вовремя, Минни, — горячо выдыхает и почему-то вдруг хочет заплакать, когда его Минни Пак любовно сплетает пальцы их рук и тянет чуть шире, поодаль от их вспотевших, горящих тел.       — Я достаточно трезв, чтобы поставить все точки над «I», — совсем тихо шепчет младший и следом берёт высокие ноты своей интимной сонаты, выгнувшись в шее, потому что Юнги задевает простату.       — Ты достаточно пьян, чтобы осмелиться начать этот разговор.       Юнги непривычно серьёзен во время акта, не позволяет себе стонать в этот раз, как бы хорошо в любимом не было. Ловит экстазы их напряжённой близости хриплым дыханием и как-то слово «противно» вертится на остром языке. Это занятие любовью какое-то не такое, какое-то очень вязкое и должное. Будто бы им пришлось заняться этим, чтобы действительно расставить всё и каждые мгновения по липким полочкам жестокой реальности. Раз и навсегда. И пусть он любит Чимина и целует его ключицы полный нежности и ласки в душе, напряжение в мышцах у него не только физическое, но и морально выдавленное. Чимин чувствует это, хорошо знает своего хёна, поэтому и понимает всё почти сразу же. Сильнее стискивает пальцы меж филигранных Мина, и сквозь прозрачную пелену в возбужденных глазах глядя в потолок, отчаянно, едва ли не стихая на беззвучный лепет, шепчет:       — Я не могу жить без тебя, хённим.       Мин вздрагивает всем телом от такого тона младшего и даже косо смотрит на него из-под мокрой чёлки, продолжая приятные движения в нём круговым темпом. Пак с наслаждением стонет и расслаблённо ахает от каждого раза одних и тех же, но до упёрства чувств незабываемых ощущений, вызываемых дорогим сердцу хёном. Ещё бы капельку и Юнги поверил бы, но Чимин, к сожалению, пьян. В пьяном бреду много чего можно наобещать и наговорить, обидеть неосознанно. Хватит с них обид.       — Все могут, если заставить.       — Ты не заставишь меня! — вспылил Чимин грозно, но безумно мило, как ребёнок прямо. Совсем несмело сник на последней реплике, потому что решил, что старший может разозлиться. — Никто не заставит, я не позволю кому-то потыкать своими чувствами к тебе!       Юнги усмехнулся, в совершенстве глубоко вошёл в него, заставляя подавиться воздухом, и застыл, обдумывая услышанные слова. Чимин всегда смело при всех заявлял, что любит его, сильно любит. Мин даже помнит их первый поцелуй. Тогда им вручили их первую награду. Младший под впечатлением и сильным счастьем крепко обнял каждого мембера, крича восторженно, и только подбежав к Юнги, внезапно схватил за шею лапками и смело поцеловал. На глазах у всего стаффа и ошарашенных мемберов. Юнги был не менее шокированным, но заметил, как Чимин начал мелко дрожать в страхе и, поджав веки, уже стыдился совершенного поступка. Возможно, именно поэтому Мин так легко переступил через свою гордость и принципы, ответил на поцелуй и обнял офигевшего младшего за талию ближе. После этого многое между ними изменилось. Раньше Пак старался скрывать свою нетрадиционную ориентацию, но после случившегося, серьёзного разговора с продюсером и душевного с мемберами избежать не удалось. Юнги, как ни странно, был удовлетворен его признанием и смущённым стыдом от поцелуя. Мину льстил тот факт, что младший поцеловал именно его, самого крайнего и последнего в толпе более симпатичных мемберов. Как выяснилось, сердце Чимина треснуло ещё тогда, когда Юнги заботился о нем во время стажировки. А ведь Юнги первый влюбился. Даже непонятно было, несправедливо ли то, что младший сделал первый шаг, или, наоборот, им обоим очень повезло. Хотя, судя по тому, что происходило сейчас так не сказать.       Старший наконец-то поднял голову, сразу же встречаясь с расширенными чёрными зрачками и застывшим стоном средь распахнутых пухлых губ.       — Я не верю.       Заключил, как ножом миокарду срезал. Чимин больно прикусил губу. На этот раз специально и как можно сильнее, чтобы заглушить ту душевную боль в груди. Он ожидал этого. У них с хёном, как и у любой другой пары, в какой-то момент прошёл тот конфетно-букетный период с смущением и частыми признаниями, и остались только крепко запертые чувства и частые ссоры, ревность и некая отстранённость. И всё это только из-за Чимина. Если бы не этот противный характер Пака, неуверенность в вечности чувств старшего и стыда собственных, Юнги бы не было страшно и неприятно слышать правду Чимина и уже подсознательно принимать её за ложь. Никому из мемберов, да и самому Юнги не было понятно, встречаются ли они или просто спят и слишком хорошо дружат. Чимину нужно было задуматься над ответом раньше. Вот же глупый. В уголках глаз снова скопились слезы и смотреть на Юнги-хёна стало слишком стыдно. Он снова прыгнул в лужу, яму для которой вырыл сам. Юнги угнетённо выдохнул ему поверх ключиц и вышел, тут же сваливаясь на спину, рядом. На душе паршиво у обоих, но ему чуть легче даются эмоции благодаря алкоголю, зависшему в теле. Одну руку до сих пор крепко сжимают Чиминовы пальцы и от тепла родного тела становится больно.       — Как же я заебался жить в неизвестности.       Чимин в ответ скулит и, поворачиваясь на бок, жмётся к старшему всем телом. Носом тыкается куда-то в район тёплой шеи, поверх которой лёгкий мужской парфюм крепко осел на коже, второй рукой хватает за противоположное от себя плечо и тихо-тихо сквозь слезы шепчет:       — Что мне сделать, чтобы Юнги-хён поверил в мою искренность?       — Сказать мне правду на трезвую голову. — отчеканил Мин и свободной рукой аккуратно, чтоб не спугнуть младшего, натянул на обоих холодное одеяло.       — Я стану лучше, хён.       — Ты не изменишься, Чимин. — вздыхает Юнги и продолжительно целует его в лоб, желая спокойной ночи.       Несмотря на очередную порцию боли, подаренной друг другу, неудавшегося секса и маленькой ссоры, парни мгновенно погружаются в сон. Как и всегда, все проблемы, разборки и активность будут ждать до утра, а пока голые тела греют друг друга, окутывают своим ароматом лёгкие любимого и вновь и вновь дарят надежду на то, что когда-нибудь всё это станет достойным называться любовью.