Очаровательный Человек

Был понедельник. Именно в этот день Джон осознал одну вещь: чувствовать прикосновение губ Александра к своим стало самой настоящей необходимостью. Пусть даже это было быстро, мягко, почти неощутимо, важно было совсем другое. Важным был факт самого действия, знание того, что он нашёл случай, чтобы проявить свои чувства, ещё раз показать Гамильтону, что случившееся между ними — не пустой звук и Джон не хочет ничего забывать. Возвращаясь в квартиру, Лоуренс сразу пожелал Гамильтону спокойной ночи, направляясь к себе в гостиную. Начало недели уже выжимало все соки, не давая возможности втянуться постепенно, а толкало его в самую гущу событий. Чтобы выдержать до конца, Джон был вынужден отдохнуть этим вечером. Даже переводы он решил отложить на потом, чтобы позже вернуться к ним с новыми силами, быстро и качественно выполняя все заказы. — Джон, — Александр подошёл к нему, хватая за запястье. На губах его была заметна мягкая улыбка. — Может ты захочешь спать в моей комнате? Лоуренс почувствовал, как на мгновение вздернулись его собственные брови. — Я имею ввиду просто… Спать, — Гамильтон пожал плечами. — Я всё ещё сомневаюсь, что ты получаешь большое удовольствие от того дивана, на котором едва помещаешься. Джон ухмыльнулся самому себе, зная к что к сему предмету мебели он испытывает не что иное, как чистейшую ненависть. — Я всего-то подумал, что раз теперь между нами стёрлись определенные границы, ты был бы не против спать на настоящей кровати, а не на её подобии. Да, места немного, но всё равно лучше, уж согласись, — продолжал Гамильтон. — Если ты не сильно привязался к этому дивану, то, прошу, спи с сегодняшнего дня на моей кровати. — Если ты при этом составляешь мне компанию, то я всеми руками «за», — он наклонился на уровень губ Александра. — Об обратном и речи быть не могло, — он подался вперёд, соединяя их губы в поцелуе. Чувствовать в постели тепло чужого тела было необычайно приятно. Джон, конечно, не в первый раз спал в одной кровати с Александром. Впервые так получилось ещё в один из первых дней их знакомства, хотя тогда это даже не имело значения. Сейчас всё было по-другому. Руки Гамильтона не выпускали Лоуренса из своих объятий, его лицо покоилось в изгибе чужой шеи, из-за чего размеренное дыхание рядом с тонкой кожей вызывало мурашки. Александр засыпал быстрее его. Он работал куда больше, постоянно сидел допоздна, задач выполнял за пятерых человек, поэтому было очевидно, что уставал он сильнее. Когда Гамильтон спал, он как можно ближе прижимался к Джону, словно тот мог в любой момент его оставить. Его веки с длинными ресницами мягко дрожали, а густые брови время от времени сводились к переносице. Наверное, такое случалось, когда ему снилось что-то плохое. При этом Александр неразборчиво бормотал во сне. Лишь изредка Джон мог понять отдельные слова, но никак не цельные предложения. Пару раз Лоуренс слышал, как Гамильтон произносит «Мама», а однажды услышал своё собственное имя из его уст. Джон мог только думать и гадать, что же снится Александру. Наверняка, его сны редко были светлыми и безмятежными. Часто его рука или нога резко дергались во время кошмаров или же он просыпался прямо среди ночи, но вскоре быстро засыпал. Джон боялся представить, что же творится в голове Александра, раз собственное подсознание мучает его подобными снами.

***

Каждое воскресенье они ходили в церковь. Для Джона, воспитанного в протестантской семье, воскресная служба стала не просто традицией, а чем-то вроде привычки. Одним из его первых воспоминаний является именно храм: скромное убранство местного собора, пастырь в чёрной рясе, жёлтое пламя свеч, чёткий и звучный голос проповедника. Не было ни единой недели, когда он не сидел бы на церковной скамье. Даже когда сын мучился с простудой и жуткой лихорадкой, Генри всё равно приводил его с собой. А дома отец лично учил Джона слову Божьему. С трёх лет он читал сыну Библию, рассказывал про Христа и настаивал на том, чтобы Джон наизусть заучивал отрывки из Священного Писания. Все их Лоуренс помнил до сих пор, даже спустя двадцать лет. Вера Джона была хоть и не столь непоколебимой, как у отца, но внушенный страх перед Всевышним влиял на многие аспекты его жизни. Ведь именно знание, что любое деяние, противоречащее учению Господа, обязательно понесёт за собой наказание, вселяло немало тревог и сомнений в его голову. В каких традициях воспитывался Александр, Джон имел скудное представление. Он тоже был протестантом, в школе и колледже, как и все студенты, изучал Библию, посещал церковь, но только настоящее отношение Гамильтона к Богу оставалось покрыто туманом. Они никогда не заводили разговор об этом, да и не сильно в этом нуждались, поэтому Джон не собирался лезть с расспросами о чём-то столь личном. Он помнил о происхождении Александра, и, хоть для самого Лоуренса оно никакой роли не играло, можно было предположить, что многие христиане относились к нему весьма пренебрежительно. В Нью-Йорке они каждый раз ходили в одну и ту же церковь. Гамильтон рассказал, что именно её он посещал всю свою жизнь. Местные священники его знали, некоторые прихожане всегда с ним здоровались, а другие лишь одаривали отчужденным взглядом. Иногда за спиной Александра шептались. Наверняка роль и здесь сыграла его гремящая репутация, которая совершенно противоречит картине чистосердечного христианина. Джон старался не обращать на всё это внимание. В один из их походов в церковь Гамильтон вёл себя по-особенному. Его лицо сохраняло суровое выражение выражение, взгляд был задумчивым и говорил он совсем мало. Молитву Александр читал крайне сосредоточенно, казалось, что ничто не способно его отвлечь или помешать. И во время причастия он был полностью отдан этому обряду. Джон не мог понять, чем было вызвано такое поведение. Только они вышли за стены церкви, как Александр произнёс: — У меня есть дела. Я должен сейчас идти, Джон. Лишь последнее слово вылетело из его уст, как Гамильтон сорвался с места, направляясь вниз по улице. Как только Лоуренс опомнился, он догнал его, хватая за руку и спрашивая: — Какие дела? — голос его звучал обеспокоенно. — Можно мне тоже пойти? С самого утра Александр выглядел мрачно, а его разуму что-то не давало покоя. Джон не знал, что это было, но он правда не хотел, чтобы Гамильтон ввязался в какие-то проблемы. И странным было, что из ниоткуда, в выходной день у него возникли неотложные дела. Лоуренса это настораживало. — Куда ты идёшь? — вновь произнёс Джон, не дождавшись ответа. — На кладбище, — сухо ответил Александр. Лоуренс старался не показывать своих смешанных эмоций. На его лице всё ещё было недоумение, поэтому Гамильтон продолжил: — Сегодня годовщина со дня смерти моей матери. Я всегда прихожу туда в этот день. Взгляд Джона был сосредоточен на Александре, разглядывающем носы своей обуви. — Что ж, — произнёс он. — Если позволишь, то я пойду. Гамильтон вновь хотел уйти, но Джон окликнул его: — Стой! — он заставил Александра посмотреть на себя. — Могу я… Пойти с тобой? Я не настаиваю. Но, возможно, ты не хотел бы находиться там в одиночестве... Во взгляде Гамильтон появилось удивление, а затем непонимание. — Зачем? — Потому что я так хочу. Александр нахмурился, смотря на него. — Ты её даже не знал, — голос его звучал холодно. — Но очень хотел бы, — мягко сказал Джон, оглядываясь по сторонам и переплетая свою руку с его. Гамильтон молча уставился на него, глядя прямо в серые глаза, излучающие теплоту. Он долго стоял, приподняв голову и пытаясь увидеть какой-то подвох. Сдвинув брови у переносицы, Александр отвернулся и произнёс: — Я не могу тебе запретить, — он медленно направился вперёд. Джон улыбнулся и молча последовал за ним. Кладбище, на которое привёл его Александр, было расположено на самой окраине. Это была, пожалуй, одна из самых далёких точек от центра Нью-Йорка. Самая глушь, уже более напоминавшая деревню, нежели город. Территория была отделена от прочих построек невысокой оградой, большая часть камней из которой вывалилась и лежала рядом на земле. Было очевидным, что всем плевать на это место. Уж слишком далёким и отчужденным оно было. Заходя через проход в ограде, так как даже ворот здесь не было, Джон ступил на узкую тропинку, которая из-за травы была едва заметна. Все могильные плиты выглядели совершенно по-разному и размещались как попало. Одни были закругленными, другие прямоугольными, некоторые возвышались над землёй, некоторые на ней лежали. Были плиты разбитые и поваленные прямо на траву, многих не было видно из-за высоких зарослей. Лоуренс впервые видел, чтобы было столько безымянных могил. Деревянные кресты без всяких табличек и подписей стояли, окутанные вьющимися стеблями растений, и пестрящие желтыми цветками одуванчиков. Джон никогда не любил кладбища. Да и вряд ли ему были знакомы люди, питающие к ним тёплые чувства. Он помнит день, когда хоронили его мать. Погода тогда была жаркой, с палящим солнцем, в самый разгар лета. Природа ликовала, искрила красками и яркими цветами, была на пике своего жизненного цикла. Шестилетнему Лоуренсу казалось таким нечестным, что всё это буйство красок не увидит его мать, такая бледная и холодная, лежащая в гробу. Гроб был знатно украшен, он хорошо это помнил. Но он не понимал, зачем нужны все эти ленты и цветы, если его мать уже всё равно этого не оценит. В тот же день вместе с ней похоронили и мертворождённого ребёнка. Позже Джону сказали, что это был мальчик. Стоя среди десятков могильных плит своих родственников, дедов и бабушек, которых он никогда не знал, глядя на одну и ту же выгравированную фамилию «Лоуренс» на каменных плитах, он не мог испытывать каких-либо чувств кроме подавленности и угнетения. Кладбищенская атмосфера выжимала из него все соки, и как будто сокращала время Джона, которое ему осталось перед тем, как и его имя появится над одной из здешних могил. Но Нью-Йоркское кладбище заставляло чувствовать безысходность и всепоглощающую грусть. Здесь не было никого, кроме них двоих. Печаль завладевала всем разумом Джона, только стоило ему взглянуть на забытые человечеством могилы ненужных для общества людей. Лоуренсу казалось, что оказаться забытым — страшнейший участь, которая только может настигнуть человека. Ведь стать носителем очередного деревянного креста, покосившегося от ветров и дождей, означало умереть в одиночестве, отвергнутым всеми. Две плиты, стоявшие рядом друг с другом, выделялись среди всего этого безобразия и безразличия. Они были в самом конце кладбища, рядом с одной из его каменных стен. Сорняков здесь почти не было, округлые надгробия были целыми, погодные условия не вызвали у них трещин и надколов, а имена и даты были чётко выведены, что позволяло без особых затруднений их прочитать. Здесь лежали Габриэлла и Джеймс Палмеры. Мать и дядя Александра. Джон пришёл в замешательство, однако вскоре вспомнил, что свою фамилию Александр унаследовал от отца, хотя тот никогда и не был женат на его матери. По дороге сюда Гамильтон заскочил в цветочную лавку, хозяин которой, очевидно, знал его. Он купил у него несколько розовых гвоздик, красивых, только-только распустившихся. Александр наклонился над могилой матери, провёл рукой по плите, смахивая с неё упавшие листья и пыль, и положил рядом цветы. Он так и остался сидеть, пока Джон стоял в стороне, на мгновение чувствуя себя здесь лишним. Лоуренс не знал, мешает ли он Александру. Может тот смущается проявлять перед ним настоящие чувства. Может он привык разговаривать с надгробием, но при Джоне так делать не будет. Когда Генри водил его на кладбище к матери, то говорил, что Лоуренс может ей что-нибудь рассказывать. Но Джон никогда не знал, что ей сказать. Делал ли так Александр, он не имел и малейшего понятия. Гамильтон молча сидел на коленях, вглядываясь в плиту и смахивая с неё малейшие следы грязи. Он вырвал пару одуванчиков, выросших рядом, и откинул их в сторону. Джон боялся пошевелиться, наблюдая за ним, и уже даже не был уверен, принял ли он правильное решение, увязавшись сюда за Александром. Тогда он чувствовал необходимость быть рядом, но теперь ему казалось, что он лишь разрушает всю интимность момента. Просидев несколько минут в полной тишине, Гамильтон произнёс: — Ей всегда нравились гвоздики. Они были её любимыми. Голос звучал на удивление мягко. Джон не видел его лица, но, казалось, он улыбался. — Где похоронены твои другие родственники? — Джон задал вопрос, который интересовал его с того самого момента, как они пришли сюда. — Я не знаю, — пожал плечами он. — Не знаешь? — Нет. Мать рассказывала, что её отец оставил их, когда ей было года три. Свою мать она и вовсе никогда не видела. Джон чувствовал, как собственное сердце сжалось. — О, — только и вырвалось у него. — О, — повторил Александр, не двигаясь с места. Разум Лоуренса заполонили совсем различные и противоречивые мысли. Он не знал, что и мать Александра была сиротой. А эта деталь многое меняло в его представлении об этой женщине. — Почему ты пошел со мной? — спросил Гамильтон, даже не глядя на него. — Потому что я захотел этого, — быстро и просто ответил он. — Но зачем? — Я просто почувствовал, что обязан. Александр не остался доволен таким ответом. Однако ничего больше Джон не мог добавить. Ведь именно это и послужило причиной. Это необычное чувство. — Расскажи мне что-нибудь о ней, — Лоуренс подошёл ближе к надгробию. — И для чего же? Гамильтон не понимал, совсем не понимал этих странных вопросов, решений и просьб. Он искренне не понимал, почему Джону вдруг стал небезразличен кто-то вроде его матери, и эта озадаченность отражалась и в его голосе, и в выражении лица. — В годовщину ведь принято вспоминать усопших. Так вспомни что-нибудь, расскажи мне о ней, — Лоуренс присел рядом с Александром. — К тому же, мне интересно узнать больше о том, какой была твоя мать. Гамильтон кинул в его сторону взгляд, полный вопросов, а затем тяжело вздохнул. — Как она выглядела? — Лоуренс решил, что если он задаст определённое направление, то Гамильтону будет проще отвечать на вопросы. — Она была красивой, — уголки его губ слегка приподнялись. — Я совсем на неё не похож. Волосы её были тёмными, каштановыми, не как у меня. Улыбка у неё была светлой, мягкой, точно такая, какая и должна быть у матери. А глаза были раскосыми, светло-голубого, почти серого цвета. Совсем как у тебя, Джон. — Что ты помнишь о ней из своего раннего детства? — Помню, как она всюду водила меня, чтобы устроить в школу. Много где отказывали. При монастырях нас чуть ли не прогоняли. Домашних учителей мы, очевидно, не могли себе позволить. Может месяц, может больше, она искала место, где меня возьмут. Она правда хотела, чтобы я получал образование. Не забросила поиски, когда уже с десяток раз отказали. В итоге меня согласился обучать местный торговец. Учился я вместе с его детьми. И почти за бесценок. Джон уже не был вынужден задавать вопросы. Александр втянулся в процесс и сам всё рассказывал. — Она часто пропадала то на пару часов, то на день, то на несколько дней. И я ведь даже не знал, куда она уходит. Понял лишь лет в восемь. Соседские мальчишки благородно решили поделиться со мной этой информацией, — в голосе проскользнула горечь, которую он быстро попытался спрятать. — Но когда мать возвращалась, то всё своё время проводила со мной. Ни на минуту не отходила. Водила меня на прогулки, читала книги, пела. О, она очень красиво пела. Особенно колыбельные у неё хорошо выходили. Голос у неё был очень приятный. В груди Лоуренса защемило от такого по-детски задумчивого и мечтательного выражения на лице Александра. Гамильтон с головой нырнул в свои тёплые воспоминания, с губ его не сходила улыбка. Он выглядел, как ребёнок, со своей светлой грустью в глазах и нежным голосом, когда говорил про мать. — Когда она заболела, — продолжил Гамильтон уже более холодным тоном, — то я каждый день приносил ей цветы. Все, которые только находил. Ландыши, колокольчики, даже одуванчики. Иногда срывал цветы с чужих клумб, — он грустно усмехнулся. — Я этим не горжусь, но тогда чувствовал, что это было моим долгом. Потому что когда мать видела цветы, то всегда улыбалась. А однажды я принёс ей гвоздику, которую стащил у какого-то старого торговца. И тогда она рассмеялась. Сказала, что давно о них мечтала. Она умирала, но никогда не признавала этого при мне. В свой последний день в бреду сказала, чтобы я ей принёс гвоздику «потом». И мы вдвоём понимали, что значило это «потом». Александр замолчал. Все его мышцы были напряжены, а взгляд опущен к основанию плиты. Он увидел ещё какой-то маленький сорняк и вырвал его тоже. В груди Джона бушевало море самых разных чувств, когда он смотрел на Гамильтона. Он восхищался им, дорожил им, хотел защитить от всех напастей. — Возможно, я повторяюсь, но, — произнёс Лоуренс, — я уверен, что твоя мать была прекрасным человеком. — Но ты ничего о ней не знаешь, — его голос вновь стал холодным и отчужденным. — Нет, знаю. Я знаю, что она вырастила и воспитала тебя. Приложила к этому все свои силы. Делала всё, что только могла. Не сдалась перед трудностями. И будь она плохим человеком, разве смогла бы всё это преодолеть и вырастить столь удивительного сына? Джон заправил прядь волос за его ухо, приложил ладонь к его лицу и мягко развернул в свою сторону. Александр отвёл глаза куда-то в сторону. Гамильтон молча наклонился вперёд и прикоснулся к впалой щеке своими губами. Александр медленно отстранился от него, уголки его рта всё так же были опущены. Взглядом, полным нежности, он смотрел на Лоуренса, гладя его одними кончиками пальцев вдоль скул и челюсти, и прошептал: — Я тебя не заслуживаю. Джон только хотел что-то сказать в ответ, но Гамильтон не дал ему такой возможности, вновь целуя. Это было тепло, мягко, но в то же время тревожно и волнительно. Лоуренс не знал, как в нём могли играть такие различные эмоции. Но он не смел жаловаться. Вскоре они поднялись с земли, отряхивая свою одежду. Гамильтон ещё раз провёл рукой по холодной плите и Джону показалось, что он что-то пробормотал. Что-то, похожее на «Пока».

***

На следующий день Лоуренс отлучился из конторы, говоря, что должен обсудить кое-какие моменты с клиентом. Вопросов это ни у кого не вызвало. Джон зашёл в ближайшую цветочную лавку и купил там гвоздику, почти такую же, какая была у Гамильтона, разве что красного цвета. До кладбища пришлось добираться целый час, дорога была дальней. Он хорошо запомнил дорогу по тропинке вдоль покосившихся плит и крестов. Быстро пройдясь по знакомому маршруту, Лоуренс оказался перед могилой матери Гамильтона. Он застыл перед ней, вглядываясь в имя и две даты, написанные через черту. Джона тянуло к этой женщине, словно он знал её всю свою жизнь. Ему казалось, что он о многом смог бы с ней поговорить, им было бы что обсудить и темы для разговоров нашлись бы без особых затруднений. Джон чувствовал, что может выразить все свои мысли ей. Габриэлле было всего двадцать девять лет. И за эти недолгие годы на плечи её свалилось столько бед и обязательств. Когда Джон приходил на могилу к собственной матери, он редко что-то говорил. Отец объяснял, что он обязан рассказывать что-то, показывая, что он её помнит, что она не забыта. Но Лоуренс не имел ничего, что хотел бы ей сказать. Он скучал по матери, очень скучал, однако не мог заставить себя говорить. Потому что говорить было нечего. И теперь, стоя перед местом, где лежит женщина, которую он никогда не видел, о существовании которой не подозревал, Джон испытывал необходимость в словах, однако не мог себя заставить произносить их вслух. Концепция разговора с мёртвыми никогда не казалась ему особо правильной и разумной идеей. Но раз считалось, что с ними можно общаться, то почему нельзя предположить, что мёртвые могут слышать его мысли? Джон надеялся, что до Габриэллы и вправду дойдёт всё то, что творилось в его голове. Лоуренс присел и аккуратно положил гвоздику рядом с другими цветками, ещё даже не начавшими вянуть. В голове его появлялись мысли, образы, выстраивались целые сценарии из предположений, какой же была эта женщина. Эта несчастная женщина. Женщина, у которой не было выбора. Он представлял, что высказывает всё это лично ей, а она сидит напротив и внимательно слушает. Джон поймал себя на мысли, что восхищается Габриэллой. Восхищался её стойкостью, терпением и силой. Сожалел насчёт её несчастной судьбы. Говорил спасибо, что именно благодаря ей он встретил, наверное, одного из лучших людей в своей жизни. В голове выражать всё это было просто. Куда проще, чем если бы он говорил вслух. Он понимал, что не смог бы произнести всё это. Ведь тогда об этом узнала бы не только Габриэлла, но и весь остальной мир. Слова его отразились бы от холодной почвы, взмыли в хмурые небеса и оказались бы разнесены шустрым летним ветром. А так его могла услышать только одна единственная женщина. И ему правда казалось, что кто-то его слышит и даже отвечает. Но ответов он не мог разобрать. Ведь слышны они были лишь через шелест листвы и щебетание птиц. Джон рассказал ей всё. Все тревоги и радости, страхи и чувства, распорол свою душу, вытягивая всё, что засело внутри его на протяжении долгих лет и показал всё это ей, незнакомой мёртвой женщине. Отец осудил бы его. Начиная с того, что он глупо тратит время, которое мог бы провести за работой, заканчивая тем, что уделяет время человеку, который при жизни не следовал закону Божьему, поддался греху и стал олицетворением порока. Хотя Джон так вовсе не считал. Когда он покидал кладбище, на сердце его было странное смешанное чувство. Лоуренс не знал, как его описать, потому что оно зародилось из совершенно противоречивых мыслей. В нём было что-то мрачное от осознания бед этого мира и того, что мир этот не всех людей принимает, не ко всем относится снисходительно. Однако на губах его была улыбка. Потому что он действительно чувствовал, что все его страхи и переживания озвучены и услышаны, а тревоги кто-то забрал. Он действительно чувствовал себя легче.