Очаровательный Человек

Щёки кололо на ветру, пальцы немели, ступни сводило — Джону казалось, что они прошли целый Нью-Йорк, не меньше. Александр мчался впереди, спрятав руки глубоко в карманы. Бодрость не покидала его тело ни на мгновение, но плечи всё же дрожали, а лицо утыкалось в поднятый воротник пальто. — Мы точно правильно идём? — стуча зубами, проскулил Лоуренс. — Конечно! Почти дошли. Мы близко. Минута-две — и мы на месте. Район отличался от всех, что довелось видеть Джону. В столь поздний час не были слышны голоса из таверн — если таковые и вовсе имелись поблизости — между аккуратными высокими зданиями с изящными фасадами не виднелось ютящихся бездомных, стены не подпирали едва одетые женщины с печатью сожаления на лице. Огни горели в каждом втором окне. Где-то играло пианино. Запряжённые кареты стояли под дверьми каждого дома, из-за чего в голове Джона тут же возник вопрос: — Раз ты знал, что мы шли в такую даль, почему не взяли экипаж? — и тут же добавил: — Я бы заплатил. Гамильтон зашёлся дрожащим смехом. — Разве не чудесно прогуляться по городу, раз уж появилась возможность? В Бостоне я буду скучать по Нью-Йорку… — Поэтому решил им до отвала насытиться? — хмыкнул Джон. — Именно! — Александр, если мы сегодня все конечности отморозим, то навряд ли ты увидишь Бостон. — О, не бурчи! Вот… Мы пришли! Гамильтон остановился перед трёхэтажным кирпичным зданием. Изнутри не было слышно ни музыки, ни людских голосов. Если внутри и были люди, как обещал Гамильтон, то вели они себя на удивление тихо. Александр нехотя выудил руку из тёплого пальто, сомкнул пальцы вокруг металлического дверного кольца, отливающего серебряным блеском. Он вздрогнул, обожжённый холодом, едва не отнял руку, но всё же трижды постучал. Тишина. Никто не спешил открывать. Гамильтон вздохнул, вновь сомкнул руку вокруг холодного металла и постучал. И ещё раз. И ещё два раза. Джон перекатывался с одной ноги на другую, насупил плечи, произнёс: — Мы точно туда… — Алекс, — дверь плавно отворилась, и вечернюю городскую тишину разрезал звук мягкого грудного голоса. На пороге, освещённый ярким пламенем латунных настенных светильников, стоял тощий человек одного с Джоном роста. Тощий до такой степени, что, казалось, под кремовым, расшитым цветочными узорами костюмом вместо плоти и костей прятались сухие осиновые прутья. Гамильтон рассмеялся, кинулся в объятья незнакомца. Руки мужчины обхватили тело Александра подобно лозам плюща, подбородок лёг на его плечо. Глупо уставившись, Лоуренс стоял не двигаясь. Ему становилось всё холоднее. Мужчина что-то говорил Гамильтону на ухо, нашёптывал пленяющими волнами баритона. И вдруг он поднял взгляд, встретился глазами с Джоном. Глаза его были узкие, блёклые, напоминавшие глаза слепого пса, но вызывали не жалость, а скорее немой восторг и оцепенение. — Освальд, — Александр выскользнул из объятий, — позволь представить тебе моего дорогого друга — Джона Лоуренса. — Освальд Марлоу, — нараспев протянул он, пожав руку Лоуренса. — Рад знакомству. — Взаимно, Джон, — произнёс Освальд всё тем же обволакивающим голосом, но в следующее же мгновение заговорил крайне обеспокоенным и заботливым тоном: — У вас такая рука холодная! Замёрзли, должно быть, ужасно. Проходите же скорее! Марлоу закрыл дверь сразу, как Джон и Александр переступили порог. Освальд забрал их пальто и повесил на вешалку, что казалось Лоуренсу немного странным. Очевидно, что Марлоу — хозяин этого огромного дома, однако прислуги, которой полагалось открывать двери и обращаться с одеждой гостей, не было видно поблизости. В соседней комнате слышался смех, разговоры, звон бокалов и бутылок, в воздухе стоял бодрящий запах табака. — Давайте-давайте, Джон, проходите к другим гостям, — произнёс Освальд, подталкивая его и Гамильтона в гудящую гостиную. — Так вы, значит дорогой друг Алекса? Лоуренс прошёл через арку и по ощущениям оказался в совершенно новом месте, по сравнению с холлом, где осталось висеть его пальто. Ранее эта комната наверняка была танцевальным залом, но ныне была переделана и напоминала скорее чересчур опрятную таверну или же игорный дом. В просторном задымлённом помещении с узорными мягкими коврами, дубовой отделкой, переливающейся искрами люстрой и бильярдным столом в центре, находилось человек десять. И все — мужчины, одетые в дорогие ткани, идеально выбритые, со светлыми лицами и чересчур широкими улыбками. — Скажу по секрету, — продолжал Марлоу, — много кто в этой комнате хоть единожды был Алексу дорогим другом, — он ухмыльнулся и оглянулся на Гамильтона: — А я даже дважды. — Трижды, — Александр похлопал его по плечу и ринулся к бильярдному столу, где его тут же встретили рукопожатием и объятьями. — Ах, как я мог забыть Рождество! Поистине, божественный праздник. Джона медленно накрывало осознание: понимал, куда его привели, что связывало всех этих людей. Что удивляло его самого — ужаса он не испытывал. Удивление, вероятно. А принятие пришло уже в течении следующих пары секунд. — Вы выглядите потерянным, мой друг, — Лоуренс почувствовал ладонь Освальда на своём плече. — А я хочу верить, что в моём доме наоборот — не теряют, а находят то, что долго искали. Вы не слишком разговорчивы, верно? Скажите сразу, если я вам чересчур докучаю — я вас тут же оставлю! Может, хотите выпить? — Да, — произнёс Лоуренс хриплым, почти беззвучным голосом. Он прочистил горло, повторил увереннее, — Да, пожалуйста. Не успел он моргнуть, как в руке Освальда и его собственной оказалось виски. — За знакомство, — Марлоу улыбнулся, отпивая из стакана. Джон сделал глоток. Горло обожгло, по телу разлился жар. Напиток ароматный, крепкий. Это явно не то же пойло, что подают в тавернах, где они с Гамильтоном стали завсегдатаями. Лоуренс побрёл в сторону кресел, которые казались безумно удобными после всех пройденных за вечер миль. Предчувствие его не обмануло — из кресел не хотелось вылезать. Освальд расположился в кресле рядом, закинув ногу на ногу. — Я вижу в вашем выражении вопросы, Джон. Смелее, задавайте их, — он ухмылялся, подпирая лицо рукой. — Возможно, прозвучит нелепо… — Тем более задавайте! Нелепые вопросы — мои самые любимые. — Зачем именно вы здесь собираетесь? — брови Лоуренса сдвинулись к переносице. Раздался смех тихий, тёплый, добродушный, которым смеются над детьми. — Алекс вас не особо посвятил, верно? — Джон вжался в плечи. — Не бойтесь, он вас не на оргию затащил. И не в публичный дом. Или что вы там ещё подумали. — Но… молли-хаус? — тихо спросил Джон, покраснев и отведя взгляд. — Если вам угодно. В Европе нас, вероятно, так назвали бы. Не очень лестное название, верно? Хотя о чём я — нас никогда не жалуют. И всё же такое имя лучше большинства тех, которыми нас нарекают. — Судя по тому, что я слышал, молли-хаусы не сильно отличаются от публичных домов. Разве что они исключительно… для мужчин. Взгляд Джона проносился по комнате, он разглядывал каждого человека, вновь прокручивая слова Освальда и невольно гадая, с кем же из них спал Гамильтон. Наверняка с тем, который выглядел, как оживший Давид работы Микеланджело. Или с тем, с которым Александр теперь смеялся, из рук которого брал кий. — А ещё мы здесь поклоняемся языческим богам, приносим в жертву животных и младенцев, — с серьёзным видом стал загибать пальцы Марлоу. — Я не удивлюсь, если и это нам припишут. — Но разве здесь вы не ищете партнёра? — В собственном доме? — он приподнял бровь. — Сюда же приходят новые люди, проводят время, знакомятся… — Новые люди? Каждого человека в этой комнате — помимо вас, конечно, — я знаю более двух лет. Джон нахмурился, одним глотком опустошил стакан, поморщился пуще прежнего. — И почему сюда не приходят новые люди? — Раз уж вы слышали о молли-хаусах, то должны были слышать и о многочисленных рейдах в двадцатые года, — Джон кивнул. — Думаю, вы понимаете, какую угрозу могут нести «новые» люди. Среди них могут затесаться праведники, которым всё дело до незнакомых людей, кого они любят и что делают за закрытыми дверьми. — Но если вы действительно не делаете здесь ничего… низкого, почему бы не встречаться в обычной таверне? — Странные у вас вопросы, — хмыкнул Освальд, откидываясь на спинку кресла. — Мы можем, конечно, проводить время в общественных местах, но есть ли в этом смысл? Здесь наш крохотный островок безопасности. Разве вы никогда не желали оказаться среди таких же, как вы сами? Это ведь в человеческой природе, искать себе подобных. Нам не стоит выкручиваться, объясняться друг перед другом, придумывать небылицы и нескончаемые объяснения. Вам разбили сердце — расскажите! Влюбились — попросите совет. Скучаете — поговорите, поцелуйтесь, переспите и никому не будет дела. Вы приходите сюда и отпускаете тревоги, не чувствуете себя лишним и неправильным. Разве вы никогда о таком не думали, не желали смешаться с толпой и почувствовать себя нормальным? — Я уже давно принял, что такого в моей жизни не случится. — Но можно хотя бы притвориться, представить ненадолго, что мы — нормальные и обычные. — Не считаю разумным вводить себя в заблуждение. Потом, когда придётся вновь столкнуться с реальностью, то уйти от сладких иллюзий может оказаться весьма болезненно. — И что же вы выбираете? Нескончаемо страдать? Мучаться всю жизнь и сетовать на судьбу? — Раньше я думал, что только этого и достоин, — Джон сжал губы, наткнулся взглядом на медно-рыжие волосы. — Но это в прошлом. Я принял, что не смогу радоваться тому же, что мой отец, мои коллеги, случайные прохожие. Я знаю, что не получу с лёгкостью того же, что и они. Но это не значит, что я обречён на несчастье. Лоуренс посмотрел на Марлоу. Он улыбался. — Вы мне нравитесь. И я всё ещё думаю, что это место придётся вам по душе. — У вас есть время меня заинтересовать, — Джон упёрся локтем в подлокотник, положив подбородок на ладонь. — Наша программа не так разнообразна, как вы могли подумать. Делайте всё, что обычно делаете в таверне, трактире, пабе или на званом вечере. Только можете быть полностью собой, раскрепоститься, скинуть оковы, которые на вас нацепило наше пуританское общество, — он вскочил на ноги, встал перед Джоном, положив руки ему на плечи. — Почувствуйте свободу. Вкусите жизнь, распробуйте её как следует, прожуйте до тех пор, как не потеряете вкус, и только тогда — выплёвывайте. Освальд отшатнулся от него, тонкие губы изогнулись в улыбке, и он двинулся вглубь комнаты. В этом человеке было что-то такое же завораживающее, как в Александре, но при этом совершенно другое. Голос его, глубокий, многогранный напоминал звучание контрабаса, в то время как Гамильтон был сравним со скрипкой — звонкой и интригующей. А лицо Марлоу — оно не было похоже ни на одно лицо, которое прежде видел Лоуренс. Невозможно было найти в нём и единой плавной линии — резкий контур вытянутой челюсти, высокие скулы, глубокие впадины щёк, изогнутые белёсые брови, заострённые уши, нос с изящной горбинкой, блестящие глаза, как будто пустые, одержимые. За его ухом Джон увидел веточку сушеной лаванды, лиловый оттенок которой дополнял и завершал его образ, пропитанный роскошью и нежностью. Если внешность Гамильтона была более женственной, чем мужественной, то Освальд был ни тем, ни другим. Люди так не выглядят, думал Джон. Если бы Мефистофель сошёл на землю, то принял бы именно такой облик. Лоуренс с трудом мог определить сколько ему лет. Наверняка Марлоу было около тридцать, но с уверенностью сказать об этом было невозможно. Да и вообще, присваивать Освальду такую мещанскую характеристику, как возраст, казалось совершенной пошлостью. Волосы Марлоу были обильно покрыты пудрой и оставалось лишь гадать, какой демонический цвет за ней скрывается. Хотя Джон не удивился бы, окажись мраморный, с голубым отливом оттенок его врождённым. Уж слишком гармонично он выглядел со всем образом Освальда. Табачный дым застилал обзор, предоставляя широкое поле для фантазии. Бильярд, карточные столы, выпивка рекой, трубки. Лица присутствующих смешивались, походили друг на друга. Лоуренс пытался вглядеться в их размытые черты, но выходило не слишком хорошо. И всякий раз, обращаясь к каждому мужчине в помещении, в голове стояли одни и те же вопросы: а он спал с Александром? Знает ли этот человек, какого ощущать его поцелуи? Прикасались ли к нему руки Гамильтона? Прикасались ли его руки к Гамильтону? А если да, то где? Не было секретом, что у Александра было много любовников, как мужчин, так и женщин. И Джон спокойно к этому относился, даже безразлично. Но он никак не ожидал и не предполагал, что окажется в одной комнате с несколькими такими людьми одновременно. Абсурд. Да и к тому же Лоуренс понимал, что упускал главную деталь — отношение Александра к таким вещам куда проще. Он мог переспать и забыть, притвориться, что ничего не было и так и оставаться друзьями с этим человеком. Всё в прошлом. Многое осталось в прошлом. Многое останется в прошлом. А прошлое забудется с течением времени. Канет в Лету. — На вашем лице застыли все горести и печали человечества. Бодрый, охрипший голос незнакомца выудил Джона из раздумий. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, курил трубку, выпуская дымовые кольца изо рта. Волосы его были взъерошены, и неизвестно, сделала ли это чужая рука или он сам. — Чем вы так расстроены? — он расположился в кресле, где до этого сидел Освальд. — Недовольны нашей компанией? — Компания не может омрачить моё настроение. — А кто же может? — Боюсь, что только я сам. Мужчина хмыкнул. — Творец своей собственной жизни! Неплохо, — он сделал затяжку, выпустил очередное кольцо, запрокинув голову, и протянул трубку Джону. — Будете? Курить Лоуренс не привык, а к тому же в мыслях всплывали воспоминания об их утонувшем в табаке — и не только в табаке — вечере в гостиной апартаментов. И всё же он взял трубку. — Вы здесь впервые? Джон хотел ответить «Да», но начал кашлять из-за дыма и судорожно закивал головой вверх и вниз, прикрывая рот ладонью. — Помню, я в первый раз здесь оказался — боялся жутко! — Чего боялись? — хрипло произнёс Лоуренс — Ой, да всего сразу. Прямо как вы, уселся тогда в уголок и ждал, что вломятся офицеры и так закончится мой первый визит. — И теперь вы сидите передо мной и рассказываете это… — Да, я всё ещё здесь и покидать это место не желаю. Теперь это кажется в корне неправильным, что я обязан бояться того, что без задней мысли делаю в тавернах. Разве что компания более приятна. — Никак не пойму, в чём же тогда смысл рисковать, если времяпровождение здесь не отличается от любого другого места, где вы точно не страшитесь оказаться за решеткой или на виселице. — Наша беседа — лучший ответ на ваш вопрос. Мы не встречались с вами ранее, я не знаю кто вы, что из себя представляете… Окажись мы в трактире, разве я подошёл бы к вам? Завели бы мы подобный разговор? Но здесь же мы мгновенно нашли точки соприкосновения. Только встретившись в доме Освальда, я уже знаю кое-что о вас, вы знаете кое-что обо мне. Я уже проникся к вам, потому что понимаю — мы прошли через подобный опыт, если оказались в этих стенах. Волшебно, не правда ли? Взгляд Джона в очередной раз пронёсся по комнате. Сердце забилось чаще. Раньше ему казалось, что он один единственный в мире такой неправильный и странный. А сколько времени прошло, прежде чем он осознал, что полно таких же поломанных, как он? И это не один человек, случайно встреченный в толпе, не два и не три. Это друг детства. Это потерянный и обречённый юноша, жалеющий о том, что родился. Это человек, который постоянно приковывает взгляды. Это незнакомец, узнать которого легко по одному лишь мученическому и пристыженному выражению лица. В этой комнате каждый человек пережил то же, что и Лоуренс. Хоть раз в жизни они чувствовали, что не вписываются или никогда не оправдают надежд близких. Осознание этой связи, этого единого опыта согревало. — Воистину волшебно, — прошептал Джон, наливая себе новую порцию виски. Он подмечал, что люди то покидали гостиную, то возвращались, то маячили туда-сюда. Дом огромный, думал Лоуренс, наверняка полно пустующих комнат, до которых никому нет дела. — Хотя я уверен, что многие всё равно сюда приходят не за объединением мыслей и не за душевной беседой. — А я и не утверждаю обратного. Лоуренс опустошил стакан, приподняв бровь. — Даже не думайте, под одежду вам никто не полезет, — покачал мужчина головой. — Если, конечно, вы сами этого не захотите. Он с улыбкой наблюдал за сменяющимся выражением Джона, явно находя в этом большую забаву. Лоуренс выдохнул, отведя взгляд: — Я наслышан многого: переодевания, сомнительные развлечения, «свадебные церемонии». Неужели здесь всё это имеет место быть? — Не будьте так подозрительны и чопорны, ей богу. Делайте, что угодно вашим душе и телу. Главное, чтобы другим не мешали, — рассмеялся он. Из ниоткуда, лишенный кафтана, с пылающим румянцем, показался Гамильтон. Он подошёл к Джону, сел на подлокотник его кресла, поднял руки вверх и повалился назад. Его туловище вытянулось поперёк колен Лоуренса, голова легла на противоположный подлокотник. Александр взглянул вверх, уставился на него блестящими глазами с широкой пьяной улыбкой на губах. — А, так ты с Алексом, — произнёс мужчина как-то удивлённо. — Эндрю, — лепетал Гамильтон, не потрудившись даже повернуться в его сторону, — как ваши дела с Джеем? — Не ладится что-то в последнее время, — он сделал долгую затяжку. — Он то весь в работе, то жена ему покоя не даёт… Бывало и лучше, откровенно говоря. Брови Джона взлетели вверх — у остальных сказанное не вызвало никаких эмоций. Пальцы Гамильтона прижались к камзолу Лоуренса, поднялись выше, начали играться с узлом его галстука. — Вы видитесь с женатым мужчиной? — не выдержал Джон. Эндрю безразлично пожал плечами: — Когда мы начали видеться, он не был женат. Даже не обвенчан. Я был первым, а не она. — Но как вы… Как вы так спокойно… После женитьбы можете продолжать ваши встречи? — А ты бы не смог, Джон? — Гамильтон ухмыльнулся и нежно провёл рукой по его челюсти. Действие невинное, но чувственное, совсем не подходящее для чужих глаз. И это делало его ещё волнительнее. По затылку Джона пробежали мурашки. — Нет, — твёрдо произнёс Лоуренс, глядя в лазурные глаза. — Конечно нет. Ведь как можно? Он ведь полюбил другую. — Он не любит её, — отрезал Эндрю. — Женятся обычно не из-за любви. — А из-за чего тогда? — В случае Джея — деньги, положение в обществе. И это не только в его случае. Скорее, в случае большинства. — Я не понимаю, — Джон беспомощно откинулся на спинку кресла. — Вы не видите в этом предательства? — Рано или поздно это должно было случиться. Я не питал иллюзий, что до скончания веков будем только мы вдвоём. Необходимо создать видимость, чтобы у людей не возникало лишних вопросов. Он всё ещё меня любит, а остальное — мелочи. — Но если его супруга узнает, то неизвестно, как всё закончиться. — Полагаю, она уже знает, если не окончательно глупа. В наше время женщины достаточно мудры, чтобы не устраивать скандал на ровном месте. — Есть те, кто готов свидетельствовать против собственного супруга, уготавливая ему прямую дорогу на эшафот. — Тогда я им искренне сочувствую. Бедные, несчастные, наивные женщины! Это же до какой степени им мозги пудрят, что они потом ночами рыдают, что брак не соответствует идеалам верности и любви. Удивительно, что и вы попали под влияние подобных сказок. — То есть, вы считаете, что любви в браке нет места? — Как и в любом правиле, бывают исключения, но они так редки и незначительны! Любовь, страсть, тот самый греческий эрос прекрасен вдали от брака. А прелюбодеяние нынче не грех. — Фарисеи, Джон. Нас окружают фарисеи, — протянул Александр, пока руки его бесстыдно изучали тело Лоуренса. — Как я тебе и говорил. — Но давать клятву, связывать свою жизнь с человеком, который тебе безразличен… — Обычное дело в наши дни. Может брак и представляет собой союз перед Богом, но его давно используют для материальных благ. Ныне прагматизм правит жизнями. — Джон, не бери всё так близко к сердцу! — смеялся Гамильтон. — Подвернись возможность, я и сам был бы не прочь жениться на наследнице городского богача. Лоуренс приподнял бровь, непонимающе глядя на него. Александр хищно ухмыльнулся и продолжил: — О да, нашёл бы какую-нибудь дурнушку, которая бы кинулась в объятья любого мужчины, проявившего ей хоть каплю внимания. Она не была бы требовательна, довольствовалась единичны разговором в день и любила бы меня лишь за одно моё существование, — Александр мягко убрал волосы со лба Джона. — И ни у единой души не возникало бы вопросов к тому, что каждый вечер я провожу у тебя в гостях. Обычные друзья, партнёры по работе — и кто нам что скажет? Гамильтон всё ухмылялся, щёки окрасились в алый цвет, блестящие глаза были прищурены, жилистая шея оголена. Он одновременно наслаждался смятением на лице Джона и издевался, легкомысленно блуждая руками под тканью кафтана. Сердце стучало быстро, в горле пересохло. Лоуренс улыбнулся, коснулся пальцами тонкой кожи на шее Александра, чувствовал биение крови и как он едва заметно вздрогнул под прикосновением. Пальцы зарылись в спутанные медные пряди, сжали их. Гамильтон напрягся. Джон наклонился к его лицу, прошептал: — Неужто ты готов сломать жизнь несчастной девушке, только чтобы быть со мной? Александр вскочил, вырываясь от прикосновений Лоуренса, упираясь руками ему в бедра и сближая их лица до дюйма. — Я готов сломать свою жизнь ради этого. Джон чувствовал, как к лицу прилила кровь, а в горле встал ком. Александр — поэт. Он легко мог разбрасываться подобными пышными фразами и громкими обещаниями. Но подвергая их отношения лишь минуте размышлений, становилось ясно, что это далеко не пустые красивые слова. И не только один Гамильтон, но они оба давно поставили на кон всё. От Александра несло алкоголем. Джон был уверен, что от него тоже. Он уставился на губы Гамильтона — красные, приоткрытые. И всего в дюйме от его собственных. — На втором этаже полно свободных спален, — произнёс Эндрю, о чьём присутствии уже успели забыть. Гамильтон повернул голову и бросил в его сторону раздражённый взгляд. — Алекс, — незаметно, как из воздуха, рядом возник Освальд, сложивший руки за спиной, — пойдём сыграем в карты. Мне так не хватало наших маленьких турниров в криббедж. — Пожалуй, я откажусь, — он вновь уселся поперёк ног Джона. — Ты разбиваешь мне сердце! — Марлоу плавно приложил ладонь к груди. — Ты ведь прежде так любил играть. — Я потерял слишком много шиллингов в этих стенах. Более я не могу позволить себе такую роскошь. — Можем не играть на деньги. Всё лишь ради нашего развлечения. — Ради меня идёшь на такие жертвы? — Я не видел тебя месяцы, как иначе? Гамильтон тихо рассмеялся. — Уговорил. Он слез с колен Джона, перед этим прижав его ноги и заставив того болезненно сморщиться. Александр направился вглубь комнаты, Освальд шёл рядом, слегка наклоняясь в его сторону и рассказывая что-то, что заставляло плечи Гамильтона дрожать от смеха. Лоуренс уставился им в спины, разглядывая грациозную, холодную фигуру Марлоу и изящный, чуть пошатывающийся от рома, силуэт Гамильтона. Они уселись в углу гостиной за ломберный стол до того небольшой, что их ступни были вынуждены соприкасаться. Каждый вытянул по карте. Освальд стал перетасовывать колоду. Александр сидел, откинувшись на спинку резного стула, сделанного под Чиппендейла — хотя Джон не удивился, если бы Марлоу удалось ухватить подлинники. Чуть наклонившись вперёд, Освальд неустанно что-то рассказывал. Гамильтон не сводил с него взгляда, уголки губ были приподняты, голова наклонена вбок. Карты раздали. Александр наклонился вперёд, его нога касалась голени Освальда. Лоуренс поднялся с кресла, извинился перед Эндрю, который продолжал что-то говорить, и направился к столику сквозь клубы дыма и звон стаканов. — Джон, — Гамильтон сбросил две карты в криб, — уже заскучал? — В моём доме скучать не положено! Я сочту это за личное оскорбление, — произнёс Освальд. Расположившись сзади Александра, Лоуренс положил руки на гладкую спинку стула. — Я как раз пришёл к вам побеседовать, мистер Марлоу. У вас уютный дом… — Благодарю. — И он таких размеров, которые определённо требуют большого внимания. Но я не видел и одного слуги у вас. — Вы считаете, что это плохо не иметь десяток рабов на каждый этаж? — Вовсе нет. Даже наоборот. — Мы все здесь, Джон, противники рабства. Скажу даже так: мы все с Освальдом во главе — амбициозная толпа последователей квакеров, — сказал Александр, выкладывая комбинацию карт на стол. — Заметьте, что мы не квакеры, а всего лишь последователи их идей. Не всех идей. Но большинства, — Марлоу выложил три «десятки». Карты быстро слетали с рук, очки записывались на бумагу. Они не медлили с выкладыванием комбинаций, каждый раунд не занимал у них и минуты. Джон гадал, сколько же вечеров они провели за игральным столом, достигая ловкости и лёгкости в каждом движении. — Я понимаю, — продолжил Освальд, обращаясь к Джону, — что на моралистов мы никоим образом не похожи, но рабовладение я считаю низшим действом, недостойным человека. Меня глубоко расстраивают люди, которые видят возможность посоревноваться в количестве несчастных душ, с которыми они обращаются хуже, чем с животными, — очередной раунд закончился, он вновь раздавал карты. — Вы должны были хоть единожды наблюдать, что некоторые обладают десятками рабов для одной лишь работы по дому. Нелепость полнейшая! Лицо Джона вспыхнуло, руки сильнее вжались в деревянную спинку. В одном семейном поместье Лоуренсов трудилось пятнадцать человек. — Я отпустил всех рабов, которых унаследовал после смерти родителей. Сначала полагал, что сам смогу вычищать полы, еду готовить… Ничем хорошим это, конечно, не закончилось. Но спустя пару дней ко мне постучалось две девушки, которым я выдал вольную, просились на работу. А им идти было некуда, я их и взял. Живут они здесь. Плачу им регулярно, каждую неделю. Зарплата их побольше будет, чем у некоторых клерков в пригороде. — Но я их не видел за весь вечер. Где они сейчас? — В доме они, на третьем этаже. Спят наверняка. А вы, Джон, какие чувства питаете к рабству? — Мои взгляды схожи с вашими. — Вот как! Говорил же, что вы впишитесь в нашу скромную компанию. Вы знакомы с трудами Джона Вулмана, квакера? Глаза Джона загорелись. — Я читал все его очерки. И его размышления о работорговле, и «Размышления о чистой мудрости и человеческой политике»… — А что насчёт «Размышлений об истинной гармонии рода человеческого»? — Одно из моих любимых! — Поистине, чудесные мысли чудесного человека. Представляете, он на жизнь зарабатывал тем, что составлял завещания, но отказывал людям, которые передавали права собственности на рабов по наследству. А сколько мест он объездил, проповедуя против рабства! Я до того им восхищаюсь, что делюсь его идеями с каждым встречным, образумливаю их. — Ты помешался на нём, — покачал головой Александр. — Я вдохновлён! Я хочу, как он, стремиться к равенству, бороться за свободу, следовать его высоким идеалам. — А также отказаться от любых материальных благ, пойти работать обычным портным… — улыбнулся Джон. — Я и не говорил, что внимаю всем его идеям и действиям! Поэтому я и не стремлюсь в квакеры записываться. Гамильтон фыркнул, внося очки на бумагу и разворачивая её к Марлоу: — Сто двадцать один. Ровно, — сказал Александр. — Я ещё отыграюсь. Ночь долгая. — Игра без ставок чересчур нудна. — Но ты сам так захотел, мой дорогой! Никак тебе не угожу, — Освальд схватился за сердце. — Сыграем на желание? Джон мог видеть только затылок Александра, но по голосу его отчётливо понимал, что тот ухмылялся. — Даже так! И не боишься? Если я выиграю, то жалеть тебя не стану. — Выиграю всё равно я. И моё желание будет куда изощрённей всего, что сможешь придумать ты. — Значит играем! Он перетасовал колоду, вместе потянули карты. Гамильтон вытянул девятку, Марлоу — семёрку. Освальд вновь раздавал первым. Джон был уверен в победе Александра, следить за игрой надоедало. Освальд заговорил с Александром о каких-то общих знакомых, о которых Лоуренс прежде и не слышал. Его всё ещё смущали тон голоса Марлоу, его манера общения, взгляды на Александра. Освальд завораживал своей красотой, харизмой и аполлоновским (или же дионисийским?) обаянием. Очарование его было глупо отрицать. Но из-за этого страх лишь глубже зарывался под кожу Лоуренса. Эти опасения не позволяли отойти от стула Александра. И Джон всё возвышался над ним, как Менелай над телом Патрокла. Как глупо. Нелепо. Лоуренс сдержал жгучее желание ударить себя по лбу. Он развернулся, ринулся к замеченной на столике бутылке с янтарной жидкостью. Стакана поблизости не было, приложился прямо к горлу. Щёки становились всё краснее, ноги слабели. Лоуренс прижался к стене, развязал душащий шейный платок, дал себе время собраться с мыслями. Он медленно поднял взгляд. На глаза сразу попалось двое мужчин, сидевших на крохотном диване. В руке одного, с каштановыми волосами, был бокал вина, а другой человек в зелёном кафтане сидел, поджав под себя ноги, обнимал того за шею, положив голову на плечо. Свободная рука темноволосого покоилась на чужой спине. Они говорили тихо — движения их губ были едва различимы. Мужчины не смеялись, не улыбались. Тот, что пил вино, и вовсе хмурился, нервно стуча ногой. В их объятьях и невинных прикосновениях было что-то приковывающее взгляд. С другого конца комнаты чувствовались тепло в словах, которые даже не получалось услышать, забота в спокойном поглаживании спины сквозь кафтан, камзол и рубашку. Эти двое сидели в гостиной, но находились далеко от остальных присутствующих. Спокойствие. Безмятежность. Отдалённость от всего мира. Нет, не так! У них свой собственный мир. Мир, который не зависит от творящегося снаружи. Если земля содрогнётся, стены падут, небо разразится бурей, пыль поднимется в воздух — они этого и не заметят. Они не замечали пристального взгляда Лоуренса, говорили и говорили, не разжимая объятий. Мужчина в зелёном рассмеялся, другой накрыл его губы поцелуем. Джон отвернулся. Лоуренс сделал ещё несколько глотков виски и вернулся к ломберному столу. Гамильтон и Марлоу на него даже и не взглянули — продолжали ловко подбрасывать карты и записывать очки. Джон встал за Александром, но руки положил не на спинку стула, а на плечи. Гамильтон и не дрогнул. Уже и шейный платок слетел с его шеи, лежал на коленях. Оголилась не только шея, но и острые ключицы. Лоуренс глянул на записи счёта. Гамильтон подсчитывал и очки Освальда. Почерк Александра на время игры мельчал, прочитать его стоило огромных усилий. Джон так ничего и не разобрал. — Сто. Двадцать. Один, — смакуя каждое слово, громко и самодовольно произнёс Освальд. Гамильтон взглянул на его карты, пробежался глазами по своим записям. — Дай-ка сюда, — он выхватил листок Марлоу, сверяя с собственными подсчётами. — Ах, так ты мне не веришь! Принимай поражение с достоинством, Гамильтон. Пары секунд хватило, чтобы Александр перепроверил записи. Он резко отодвинул листок Марлоу, скрестил руки на груди, сказал: — И какое желание мне исполнять? Взять в рот? Переспать? Лоуренс побледнел. — Ну что ты, Алекс, я скованный священными узами брака человек. Неужто забыл? — Освальд показал левую руку, на которой среди крупных перстней безымянный палец украшало крохотное золотое кольцо. Брови Джона поднимались всё выше, глаза раскрывались всё шире. Уж никак нельзя было предположить, что Марлоу женат. Он до того удивился, что не особо придал внимание самому наличию обручального кольца на руке Освальда — прежде Джон видел, что носили их исключительно дамы. — Я по всему Нью-Йорку искал для вас священника, как такое удовольствие забыть? Но мне кажется, что брак для тебя границ не создаёт. — Возможно, — губы искривила ухмылка. — Но такое желание чересчур примитивно. Да и к тому же, я не хочу доставлять неудобства твоему Джону. Он поднял взгляд на Лоуренса, всё лицо которого беспомощно краснело. Лоуренс хотел ответить, но даже не знал, что мог сказать. Да и язык его вряд ли послушался бы, как и всё тело: ладони вспотели, щёки жгло. Хотелось под землю провалиться. — Так что за желание? — нетерпеливо бросил Александр. — Уверен, ты его оценишь по достоинству. Скажу о нём позже. Освальд встал из-за стола, на лице — мефистофельская улыбка. Гамильтон фыркнул и отвернулся. Марлоу прошёл вглубь комнаты, сразу же влился в беседу с другими гостями. Джон облегчённо выдохнул. Так как место напротив Александра освободилось, Лоуренс опустился на стул. — Почему ты не привёл меня сюда раньше? — спросил Лоуренс, когда Гамильтон вернулся к столику с наполовину опустошённой бутылкой в руках. На нём не было уже и камзола. — Работы много, — небрежно дёрнул оголённым плечом Александр. — Но ты ведь всё находишь время ходить в таверны. Значит работа здесь не главная причина. Гамильтон отстранился от бутылки, сильно поморщился от выпитого, спрятал лицо в рукав. Наконец он выдохнул, поднял голову. Щёки пылали, взгляд мутнел. Джон забеспокоился, что за этот вечер Александр выпьет слишком много даже по собственным меркам. — Я знал, что это место тебе не придётся по вкусу, — говорил он на удивление, как ему всегда удавалось, трезвым и ровным голосом. — Прежде ты бы сбежал отсюда в первые же минуты. А если бы остался, то чувствовал бы себя до того неудобно, что боялся бы и шевельнутся. Несмотря на резкость в высказывании, Джон удивлённо подметил правильность предположений Александра. Хотя чему удивляться — он знал Лоуренса полностью, его тело и душу. — Я уже говорил — ты изменился, — локоть Гамильтона покоился на поверхности стола, рука поддерживала голову, которая в любой момент могла упасть на деревянную поверхность. — После этого Нортона, после казни, после твоего отъезда… Ты стал другим. И я чертовски этому рад. — Чему же именно ты рад? — с любопытством спрашивал Джон, пользуясь пьяной откровенностью Александра. — Как ты и сказал однажды, ты устал бояться. Не знаю, замечал ли ты, но страх в тебе сидел задолго до Нортона. Ты стыдился. Каждый раз, когда в конторе, на улице, в таверне я тебя касался и рядом кто-то мог быть, ты смущался ужасно. Когда мы были одни — всё вроде бы в порядке. Но я точно помню, что после каждого раза, как мы спали — ты на следующий день в глаза людям не мог смотреть. — Не было такого. — Было! Ты не то что людям, порой мне в глаза не смотрел. — Ты просто пьян. Не выдумывай. Джон никогда об этом не задумывался, не наблюдал за своими действиями столь пристально, но всё равно убеждал себя, что не стыдился их отношений до такой степени. По крайней мере, он очень хотел так думать. — Может ты и не замечал этого, но я видел всё. Как ты уходил в себя и прятал взгляд, краснел от любого слова, что я скажу. Я надеялся, что со временем это уйдёт. И каждый раз, когда мы ложились в постель, я спрашивал тебя, хочешь ли ты этого. Ты каждый раз с такой уверенностью говорил «да», что я начинал думать, что сам придумал твой страх и стыд. Но на следующее утро мы просыпались, и ты вновь вздрагивал под взглядом случайного прохожего, — сделал ещё глоток виски, продолжил: — Почему ты ни разу не сказал остановиться? В голове Джона всплывало сразу несколько простейших ответов: он действительно хотел Александра и хотел удовлетворить его желания. И это не было неправдой. Однако Лоуренс медленно осознавал, что действительно — каждый раз в его голову закрадывалось чувство вины, которое он безуспешно пытался подавить. Но он никогда не называл это «подавлением», а придумывал сотню имён этому давящему чувству. Усталость. Плохое настроение. Встал не с той ноги. И Джон всё продолжал этот замкнутый круг — прикасался к Александру, позволял ему прикасаться к себе, а потом корит себя за это глубоко в душе. — Мне становилось легче, — сказал Лоуренс. — Я отвлекался от забот, от мыслей — забывался. Даже если это длилось одну ночь, то одна ночь в забвении — лучше, чем ночь в грызущих мыслях. Джон не предполагал, что Александр сможет увидеть и понять в нём то, что не понимал он сам. И сердце сжималось, что он вынудил Гамильтона всё это наблюдать и терпеть. И Александр оставался рядом, обнимал, шутил, отвлекал, спасал. Хоть ненадолго, но спасал. — Какой же ты идиот, — Гамильтон вдруг рассмеялся и прижался губами к бутылке. Джон удивлённо посмотрел на него, требуя объяснения. — Столько лет, столько времени потратить на решение проблем, которые существуют только в твоей голове! — Боюсь, что это часть человеческой природы, — пожал плечами Джон. — Не говори, что сам подобным не грешил. — Возможно, — Гамильтон прищурил глаза. — Возможно, не ты один идиот. Возможно, мы все идиоты. Джон покачал головой. — Ты слишком пьян, чтобы здраво рассуждать. — Я достаточно пьян, чтобы озвучивать гениальные мысли. А ты недостаточно пьян, чтобы их понять. Вот, выпей! Может поможет. Без особого желания, Джон взял бутылку и сделал несколько глотков. Наутро они оба пожалеют о всём выпитом алкоголе. Гамильтон продолжил: — Полагаю, что выбрал верное время. Тебе же по нраву это место? — Полагаю, что так. — Полагаешь? Здесь никаких «полагаешь», Джон. Либо «да» либо «нет». — Это место мне… непривычно. — О, понимаю, — он закинул ногу на ногу, рукой поправлял ворот рубашки, который по его мнению оголял слишком мало усыпанной веснушками кожи. — Поэтому я боялся вести тебя сюда раньше. Что уж раньше — и теперь опасения были. Я опасался, что дом Освальда покажется тебе местом чересчур грязным, низким. Увы, здесь не сонеты при свечах читают. — Меня это не отторгает. Это нормально. Люди везде пьют, развлекаются, ищут встреч. Я всего-то… не привык к тому, что всё так открыто. — Если зачастишь сюда — привыкнешь быстро. — Этого я как раз не желаю. — Почему же? — Возвращаться в настоящую жизнь, на улицы и обычные таверны будет трудно. Незаметно, подобно призраку, к столу подкрался Марлоу с полным стаканом в руке. Он сказал, глядя на обнажённую шею и плечо Гамильтона:  — Как ни погляжу, одежды на тебе всё меньше и меньше.  — Ближе к делу. Раскрывай свой великий замысел. Джон решил не уступать место Освальду. Хотя тот и глянул в его сторону с определённым намерением — Лоуренс сделал вид, что не заметил. Тогда Марлоу встал ближе к Александру.  — Ты конечно же знаешь, как мне скучны приёмы, устраиваемые старыми добрыми банальными американцами. Ни утончённости тебе, ни изысканности…  — Не то что наши вакханалии, — хмыкнул Гамильтон.  — Между прочим, так и есть. Претенциозность — единственное, что спасает наши души от гибели в пучине обыденности. Но не об этом разговор! Так вот, моя неприязнь к подобным мероприятиям не спасает от постоянных приглашений на эти самые вечера. А я, будучи образцовым джентльменом, отклоняю предложения только в самом крайнем случае.  — О, господи, Освальд, ты точно проповедь читаешь.  — Не торопи меня, а то и вправду придётся слушать до утра мой монолог. Как ты уже догадался, меня вновь пригласили. Но это не крохотный ужин, это большой приём, куда придут одни из самых влиятельных людей Нью-Йорка. Но даже это определённо не снизит уровень скуки.  — То есть ты меня шутом возьмёшь, чтобы я тебя развлекал, пока богачи будут говорить о религии и политике?  — Да уймись ты, Алекс! И слова сказать не даёшь. Возьму я тебя не шутом, а спутником. Даже не спутником. А скорее спутницей. Гамильтон издал комическое «о» и тихо засмеялся:  — Сказал же! Шутом!  — Наденешь платье, сделаешь причёску — и никто не посмеётся. Все будут восхищаться. Лоб Джона изрезали морщины, плечи напряглись. Идея была не то что безрассудной и глупой, а опасной.  — Освальд, ты знаешь, что переодеваниями я никогда не горел. Не моё это, уж прости.  — Мы говорим не о том, что ты хочешь делать, а о том, что ты должен делать. Желание, помнишь?  — Желание не стоит того, чтобы я сидел в сырой тюремной камере, был привязан к позорному столбу или раскачивался на виселице. Меня кто-то может узнать, а кто-то просто не окажется слепым и увидит мужчину в платье.  — Я ведь упомянул, что прибудет туда только самая верхушка города. Сомневаюсь, что с кем-либо из них ты дружбу водишь. И не сочти за оскорбление, но ты и в без платья довольно женственен. Гамильтон фыркнул.  — В данной ситуации считай это своим главным преимуществом. Над голосом придётся немного поработать — отрепетируешь или изобразишь больное горло. Можешь себе придумать целую жизненную историю, новое имя — что твоей душе угодно. Я в тебе уверен и знаю, что ты превосходно сыграешь свою роль.  — И как ты будешь объяснять, что за незнакомка тебя сопровождает?  — Да что угодно придумаю. Невеста, возлюбленная, кузина или дальняя родственница. Никто вопросов задавать не будет.  — А как же ваша супруга? — не выдержал и влез в разговор Джон. Оба резко повернули головы в его сторону.  — Кто, прости? — спросил Освальд. Гамильтон громко рассмеялся.  — Вы ведь говорили, что женаты… Разве нет? — говорил Лоуренс, чувствуя себя последним дураком. — Или у вас не супруга, а… Извините. Марлоу добродушно улыбнулся. Джону казалось, что он вот-вот его потреплет по голове.  — Незачем извиняться. Связал я свою жизнь с мужчиной, но не распространяюсь об этом в широких кругах по понятным нам всем причинам. Если вы не против, то на вопросы ваши отвечу я позже. Или же Алекс сделает это за меня. Вопросов действительно было через край. А Гамильтон всё усмехался и глядел на Джона, как на невинное дитя, которое впервые услышало непристойное слово.  — Так ты принимаешь моё предложение, Алекс? Станешь моим спутником на вечер? — вновь внимание Марлоу оказалось направлено в сторону Гамильтона.  — Разве у меня есть выбор? Александр выглядел невозмутимо, а Джона же переполняло волнение. Он чувствовал, как холодели пальцы и руки накрывала мелкая дрожь.  — Ты правда нацепишь на себя женское платье и выйдешь в свет? — прокричал Лоуренс, хотя не думал повышать голос. Марлоу и Гамильтон уставились на него. На лице Александра прорезалась ухмылка.  — Мы и так каждый день по лезвию ходим, а переодеться женщиной на важный приём, где полно офицеров и государственных служащих — это просто самоубийство! — продолжал Джон, раздражённый спокойствием и весельем Гамильтона.  — Кто сказал, что гости обнаружат подвох? — он улыбался, с упоением наблюдая за смятением Джона. — Освальд прав: одень меня поярче, разукрась лицо — и я сойду за хорошенькую девицу.  — И ты согласен на такое? Тебе это не кажется унизительным?  — Быть девушкой по-твоему унизительно? — рассмеялся Александр, мягко ударяя ногу Джона под столом. — Конечно, у большинства участь не самая завидная, но унижением я это не назову. Беспокойство Джона перерастало в злость.  — Я говорю с тобой серьёзно, Александр. И ты понимаешь, что именно я считаю унизительным.  — Ах, значит форма тряпок, которыми я прикрываю наготу, определяет моё достоинство! Как интересно!  — Ты ведь сам только что сказал, что переодевания тебя не привлекают.  — Да, сказал. И это абсолютная правда! Мне это не приносит каких-либо эмоций. Некоторым присутствующим в этом доме такое нравится, но я же просто безразличен к переодеваниям. Но я не считаю, что я стану менее мужчиной, надев юбку. Лоуренсу казалось, что он находится в каком-то бреду и оттого беседы ведёт абсолютно абсурдные. Напряжения добавлял Освальд, который в разговор никак не вступал, а лишь возвышался над ними и слушал. Джон обессиленно протянул, откинувшись на спинку стула:  — Я не понимаю…  — Я вижу, — довольно ухмыльнулся Александр.  — Ты так говоришь и так легко относишься к этому только потому, что пьян! Сейчас тебе весело, но завтра ты уже будешь жалеть, что согласился на эту авантюру.  — Ну и пускай!  — Ну и пускай?! — Лоуренсу просто хотелось бросить этот разговор, потому что каждой минутой понимал всё меньше и меньше.  — Пускай! Надо же придать жизни вкус, добавить остроты время от времени, — он улыбался так беззаботно, что Джон почти ему верил. — Нельзя же, чтобы жизнь походила на длинный, но безумно скучный роман. Лоуренс лишь тяжело вздохнул. Он взялся руками за голову, закрыл глаза и пытался успокоить своё взволнованное сознание. Алкоголь в крови только усилил его тревогу. Освальд и Гамильтон начали что-то обсуждать между собой, чему Джон не уделял внимания. Лоуренс понимал — Александра не переубедить. Если он уже подписался на что-то, то он сделает это во что бы то ни стало. Любые уговоры бесполезны. Но Джону казалось, что он из-за всего этого просто с ума сойдёт. Мало того, что Гамильтон вырядится женщиной, так ещё пойдёт в компании Освальда, в качестве его пары!  — Могу ли я тоже пойти на приём? —  вдруг сказал Лоуренс и приковал к себе удивлённые взгляды. — Меня там точно никто не знает. И я могу выступить в качестве спутника Александра. Скажем, что приехали из другого города. Вам, Освальд, даже придумывать ничего не придётся и объясняться потом не понадобится. Вы же сможете нас обоих провести? Усмешка на лице Гамильтона превратилась в гримасу.  — Конечно, — мягко ответил Марлоу. — Если уж вам так будет спокойнее, то конечно.  — Когда именно этот приём? Я уезжаю из Нью-Йорка вечером в воскресенье, боюсь, что могу не успеть на сие торжество.  — Он на этой неделе. В вечер субботы. Боюсь, прийти придётся.  — Ах, но мне даже нечего надеть, — Александр прижал тыльную сторону ладони ко лбу. — Как жаль, что кому-то столь красивому стоит переживать о таких пустяках! Но я считаю своим святым долгом тебе помочь. Один мой знакомый сделает тебе причёску, другой — обеспечит тебя лучшим во всех колониях robe à la française. И, конечно же, всё даром.  — Не даром, Освальд. Я заплачу своей честью.  — Не говори глупостей! Её у тебя нет. Она давно потеряна в этих стенах. Даже со свойственными Гамильтону безрассудством и тягой к риску, такая выходка могла обернуться печальным исходом. Лоуренсу доводилось слышать, что переодевания в женскую одежду было частой практикой французского двора, и театральным комедийным приёмом для дворов других стран. Но крайне тяжело было представить такое в условия Нью-Йорка, даже на сцене театра. Уже много лет прошло с тех пор, как женские роли играли переодетые мужчины. Теперь у пуританской публики это вызвало бы возмущение и отторжение. На все риски накладывалось подозрение, которое испытывал Джон к Освальду. Лоуренс не мог предположить, в каком случае его тревога достигла бы высшей точки: если он собственной персоной будет целый вечер находиться с переодетым Гамильтоном рука об руку или если Александр отправился бы на эту авантюру наедине с Марлоу. Лоуренс пил всё больше и больше, заглушая опасения и крики сознания отказаться от всего и утащить с собой Александра подальше от этой затеи. И после нескольких глотков виски он в самом деле обо всём забывал и мог думать только о том, как же Гамильтон будет смотреться в женском платье. Что-то подсказывало ему, что все взгляды на приёме, даже несмотря на следующего по пятам спутника, будут прикованы к одному единственному человеку.