Очаровательный Человек

С утра Александр предложил погулять по городу, но Джон уговорил его сперва сходить в церковь. Наступала зима. Рассветало поздно, поэтому на воскресную службу добирались в полутьме. Сидели на дальней скамье, дрожали от холода в промозглом здании и держались за руки. Гамильтон постоянно что-то рассказывал шёпотом, а Джон сидел молча и неподвижно. По окончании службы первые лучи солнца озаряли чистое морозное небо. Ветра не было. В воздухе стояла пьянящая свежесть. Снег хрустел под ногами, когда Лоуренс и Гамильтон ступали по узким улочкам. Джон давно заметил, что подобные дни особенные. Зимнее утро не похоже на утро осеннее. А если светит солнце, горизонт окрашивается малиновыми разводами и лёгкий мороз покалывает кожу, то всегда появляется неутолимое желание жить. Не существовать, а по-настоящему жить. Чувствовать. Затягивать чистый воздух в лёгкие, вглядываться в ясные небеса, идти вперёд-вперёд-вперёд, не важно куда, просто идти. И они с Гамильтоном шли. Заворачивали в переулки, заглядывали в лавки, любуясь игрой солнца на непримечательных фасадах. Солнце в такие часы тоже особенное. Оно не просто освещает предметы, на которые падают его лучи. Оно заставляет их светиться. Нежный свет обрамляет края, подсвечивает, окрашивает всё в какие-то совершенно иные оттенки, более яркие, напоминающие масляные краски. Кожа под лучами этого солнца становится золотой, и каждый встречный похож на драгоценную статуэтку. Такие дни бывают редко, но запоминаются на долгие года. И когда нежишься в траве под палящими лучами летнего солнца, ненароком думаешь о том самом зимнем утре и скрипе снега, сопровождающем каждый шаг. Четыре раза они заглядывали в книжные лавки, но только в последней Александр прикупил памфлет. Похоже, опять про печатные станки или типографскую краску. Набрели на ранее неизвестную забегаловку. По одним нарядам посетителей можно было догадаться о ценах заведения. Здесь подавали не разбавленное пиво, а горячий шоколад и свежую выпечку. Джон только направился к выходу, но Александр его задержал его. — Один раз можно и не экономить, — сказал Гамильтон, усаживаясь за столик у окна. Им принесли чашки, заполненные густым блестящим шоколадом, и два больших куска вишнёвого пирога. Напиток чуть опекал язык, но Джон всё равно его пил, чтобы согреться изнутри. Гамильтон неустанно восхищался пирогом, каждый кусочек он отправлял в рот с упоением и нескрываемым удовольствием. Лоуренс не думая заказал ему вторую порцию. Самому Джону начинка показалась приторной, но эта приторность показалась ему в тот момент такой ценной — именно эта чрезмерная сладость на языке, части ягод вишни и крупицы сахара, скрипящего на зубах, запомнятся и будут из раза в раз возвращать его в этот день, в это самое утро и напоминать, как он был счастлив.

***

Лоуренс поднёс билеты ближе, чтобы лучше рассмотреть. «Театр на Джон-стрит. Макбет. Партер.» — Макбет! — улыбнулся Джон. — Как банально. — Нью-Йорк — не Лондон, а театр на Джон-стрит — не Глобус и не Друри-Лейн, поэтому особого разнообразия у нас не сыщешь. Но я слышал, что здесь неплохая труппа. Лоуренс вернул билеты Александру, и они двинулись дальше по сумрачной улице. — Ты раньше был на «Макбете»? — спросил он. — Да, ещё когда в колледже учился. Тебе, как понимаю, тоже не впервой. Джон кивнул и поёжился. Он был на выступлении после ссоры с Фрэнсисом. Насладиться Шотландской пьесой в тот вечер не получилось — мысли были заняты собственной трагедией. Лоуренс тут же встряхнул головой в привычном жесте, который имел чудесное свойство отгонять тревоги. Для театра Гамильтон надел едва ли не лучший свой костюм, долго прихорашивался у зеркала и постоянно сметал с себя невидимые пылинки, точно готовился к королевскому приёму. Джон в свою очередь его суеты не понимал и просто оделся опрятно и неброско. Но что больше всего поразило Лоуренса, так это то, что Гамильтон специально заказал карету, чтобы добраться до театра. — О, ты же не думал, что я потащу тебя пешком в морозный вечер через половину Нью-Йорка? — говорил он, ведя Джона к экипажу, который ждал их в соседнем квартале. — Между прочим, думал. — Чтобы ты меня возненавидел? — рассмеялся Гамильтон. Джон постоянно бросал короткие взгляды вниз, смотрел на Александра и почти забывал о тоске из-за очередной приближающейся разлуки. С лица Гамильтона не сходила улыбка. В голове Лоуренса проскользнула мысль, что он так радуется отъезду, своеобразному побегу от него и от Нью-Йорка. Но эта идея вызвала улыбку, стоило лишь взглянуть, как Александр жался к Джону, делился своим теплом и держал руки крепко, едва ли не до хруста костей. Лоуренс наконец увидел карету, возле которой кругами бродил кучер, опустивший взгляд к побитой брусчатке. Не выпуская Джона из объятий, Александр дошёл до низенького мужчины лет тридцати, который тут же спохватился, дёрнулся и подбежал, чтобы открыть дверь экипажа. Лоуренсу показалось, что тот странно глянул на их переплетённые руки, но уже через мгновение тот приковал взгляд к своим ногам. Кучер и вовсе выглядел каким-то запуганным. Гамильтон ловко затащил за собой Лоуренса в карету, усаживаясь на мягкие сидения. — Благодарю, что подождал, Льюис, — произнёс Александр вдруг с сильным французским акцентом. Кучер часто заморгал, рот его открывался и закрывался, наконец он неуверенно сказал: — À votre service! Произношение его оставляло желать лучшего. Льюис закрыл дверь, послышались его шаги, он забрался на своё место, и карета тронулась. Напудренный парик виднелся сквозь узкое прямоугольное окошко за спиной Александра. Джон решил подыграть Гамильтону и заговорил на французском, догадываясь, что кучер языком владел весьма поверхностно: — Вчера ты был Тиресией, а кто ты в этот раз? Граф? Посол? Маркиз? Александр рассмеялся, обхватывая ладонь Лоуренса своими руками: — Всего-то шевалье де Леру, который давно грезил о Колониях и наконец оказался здесь, пытаясь сбежать от воспоминаний о почившей супруге. Признаюсь, вчерашнее представление мне весьма понравилось. Притворяться кем-то другим оказалось поистине весело! — Леру? — Джон улыбнулся, прикоснулся свободной рукой к его волосам. — Полагаю, Льюис шутку не оценил по достоинству. Лоуренс заметил, как дёрнулась голова кучера, уловив своё имя, пусть и произнесённое на французский манер. — Учитывая, что фразе «à votre service» научил его я, то, полагаю, что так. — А у него не возникло вопросов, почему шевалье поселился в таком забытом Богом месте? — Шевалье хотел оказаться ближе к простым людям! Вернувшись на родину, он подробно напишет о быте американских колонистов и издаст это огромным тиражом по всей Франции. И о любезном кучере не забудет упомянуть. Одна рука Александра лежала на колене Джона, другая — на его щеке. Невесомые движения пальцев на лице Лоуренса вызывали дрожь, сладкое предвкушение и колющую тревогу. В этот вечер каждое слово и жест Гамильтона искрились нетерпеливостью, восторгом, жаждой и игривостью. Джон не мог сказать, что его это пугало и отталкивало — скорее наоборот. — Кучер может не понимает нас, но он не слепой, — Джон кивнул головой в направлении парика, виднеющегося из окна. — И не глухой. Александр цокнул языком и закатил глаза. Он вытянул руку и потянул за алую шторку, завесив окошко на случай, если бы Льюис повернулся. — Лучше? — Лучше. Они продолжали говорить на французском, оба не испытывали с этим проблем. Александр перебросил одну ногу через колени Джона, вторую поджал под себя, разворачиваясь лицом к Лоуренсу и кладя руки ему на талию. Гамильтон наклонился к его уху: — Если бы он что-то и увидел, то молчал бы. Думаешь, он захотел бы связаться с шевалье де Леру? Который к тому же обещал щедро ему заплатить? — Как много денег ты собрался потратить за этот вечер? — Не так много, как ты предполагаешь. Руки Александра забирались под пальто и кафтан, перемещались вверх и вниз по его спине, он удобнее устраивал ноги по обе стороны от Джона. — И всё же на тебя это не похоже. — Я решил, что можно ослабить хватку один раз за долгие годы. Особенно по такому случаю. — Мне всё больше кажется, что ты вовсю празднуешь свой отъезд. — О, думаешь, что я от тебя сбежать хочу? Устал от тебя? Шёпот Гамильтона обжигал, вызывал мурашки по затылку, но его французский, превосходное произношение, изъяны в котором распознает разве что коренной парижанин, попросту выбивали дыхание из груди Джона, обдавали всё тело жаром, разливали тепло от головы до кончиков пальцев. Плавно текущая река слов, скорый темп, не нарушающий мелодичности языка, вибрирующее эхо, лёгкая хрипотца в горле — Лоуренс притянул к своим губам Гамильтона, схватив его за шейный платок. Из горла Александра вырвался стон. Он отстранился, произнёс уже на английском, глубоко дыша: — Если ты продолжишь такое со мной делать, то я рискую не просто остаться в Нью-Йорке, но и потерять желание заниматься чем-либо ещё, кроме как проводить время с тобой. — Не могу сказать, что это худшая участь, — произнёс Джон, целуя шею Гамильтона. — О, да, лишим себя сна, еды, запрём все двери, оградимся от мира и будем днями лежать в объятьях друг друга. Нас никто не потревожит, не нарушит идиллии, не посмеет вторгнуться в наш крохотный мир… — он прижимался всё ближе, каждое прикосновение к коже — как раскалённое железо. — Крохотный? Мне казалось, что мы достойны целого мира, а не маленькой его части. — Мы достойны! — уверенно произнёс Гамильтон. — И да, целый мир принадлежит нам, лежит у наших ног… Но знаем об этом только мы с тобой. Другие притворятся, что нас и вовсе не существует, попытаются спрятать нас, скрыть от мира. Но для нас мир никогда не будет скрыт. Лоуренс видел перед собой его горящие глаза, на лице мелькали вспышки света из окон, и весь его образ, с копной кудрявых волос и ясным взором, светился, обрамлённый дрожащим блеском. Джон подался вперёд, хотел поцеловать его, но Александр, обхватывая руками шею Лоуренса, отшатнулся с ухмылкой на губах, которая мгновенно стёрла размытое свечение над головой. — Но когда мы одни, — продолжил он, — в нашей квартире, в руках друг друга — мы Боги во главе собственного пантеона. И никто не смеет это оспорить. — Гордыня тебя погубит, — смеясь произнёс Джон. — Разгневаешь Богов собственным обожествление — столкнёшься с их возмездием. — Те Боги, которые были способны на такое, — мертвы. Меня не обратят в оленя, не поразят молнией, не прикуют к скале, ворон не будет клевать мою печень. Христианский бог скучен, он карает не мгновенно. Да и в каре своей он… банален. — Его кара длится вечность. Вечные муки в адском пламени… — Не делает ли это его более жестоким? Банальный и жестокий! Совсем как человек. — По своему подобию, — пожал плечами Джон. — Люди ведь тоже теперь другие. Нет среди нас великих мыслителей, героев, музыкантов, соперничающих с богами. Они тоже мертвы. Кто нас теперь окружает? Нудные пуритане! — Конечно-конечно, как же они живут без оргий и жертвоприношений? — смеялся Лоуренс, целуя щёку Гамильтона. — Чувствую, что своими словами ты уже заслужил место в скучном огненном озере среди пепла и серы. — Не соглашусь! Я всего-то рассуждаю о природе Бога. Сказал ли я хоть слово неправды? На протяжении веков, тысячелетий Бог дарует людям либо вечную жизнь, либо вечные страдания — одно из двух. Столетиями одно и то же. Разве это не банальность? Бог посылает на землю болезни, голод, войны, умерщвляет младенцев, едва появившихся на свет, обрекает честных людей на нищету, стыд, унижения и боль. Неужели это справедливо? Неужели это не жестокость? — Винить во всех несчастьях Провидение слишком по-детски, ты не думаешь? — О, я не сетую на несчастную судьбу, не жалею себя. Я пытаюсь дать здравую оценку… — Дать оценку Богу? — вскинул бровь Джон. — Можно и так выразиться. Да, я утверждаю, что Бог жесток. Но я не говорю, что он всегда беспричинно жесток. Он даёт испытания — тяжёлые, порой кажется, что непреодолимые. Если ты слабоволен, жалок и сдаёшься перед первой преградой — жизнь покажется мрачным лесом, откуда нет ни выхода к свету, ни спасения из гнетущей обречённости. Но если взять себя в руки, принять темноту, быть готовым, что она всегда следует где-то рядом, и просто идти — велика вероятность, что ты наткнёшься на лучи света, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, а может и выйдешь на широкую поляну, усыпанную цветами и ягодами. Бог не обещает тебе, что путь будет короток — до поляны идти можно долгие и долгие десятилетия, получая лишь мгновения радости в мимолётных бликах солнца. А можно не дойти и вовсе, а продолжать греться в тусклых лучах время от времени. Но ведь оно того стоит. Минута счастья может стоит нескольких лет страданий. Бог ведь не обещает, что жизнь — бесконечные светлые дни, он даёт понять, что есть дни разные — счастливые, несчастные или вовсе никакие. Его не делает плохим то, что он не даёт всего, чего захочется. Это делает его… Богом. Он решает, когда и что тебе даровать. Он определяет, когда ты достоин это получить, когда ты готов в полной мере оценить его дар.  — Боюсь, что это совершенно не схоже с тем, что проповедуют священники. Таинства, заповеди, смертные грехи — нельзя отбросить все учения церкви и принимать лишь то, что угодно тебе. Не такова природа религии. — Поэтому я не верю в религию. Но я верю в христианского бога, пусть и хожу в церковь. Это своего рода светское мероприятие. На нём желательно появится, чтобы не заработать дурную славу в обществе. Но при этом я не верю и в греческих, римских, языческих, каких угодно конкретных богов. Я просто верую. Верую просто в Бога, просто в Провидение. В великую силу, над которой мы не властны. Вероятно, это потому, что я не верю в счастье где-то там, в другом мире, которое я должен заслужить. Не верю я, что моя жизнь — проверка, тренировка перед иной, настоящей жизнь, где меня и ждёт счастье. Счастье здесь. На земле. Среди людей, среди природы, среди искусства. Зачем его искать после смерти, если можно найти здесь? Джон молчал, смотрел на Александра и в голове его одна за другой мелькали мысли о бесконечных часах за чтением Священного Писания, заучиванием отрывков, воскресные службы, на которых он сидел и боялся даже лишний раз глянуть в сторону Фрэнсиса. И цифры, отпечатавшиеся, нет, выжженные в его сознании — 20:13. — Некоторые счастье так и не находят, — прошептал Лоуренс. — Умирают, так и не познав в жизни ничего хорошего. — Хорошее есть в жизни каждого. Многие этого просто не осознают, не готовы понять. Моя мать умерла, мой дядя умер — я не знал, что делать дальше. Я знал, что они не заслужили этого. Знал, что моя мать заслужила куда лучшей жизни, лучшей участи. Я вскоре принял, что жизнь сама по себе несправедлива. Но можно не подчиняться её уловкам, можно играть по своим собственным правилам. Смеяться в лицо неудачам, подчинять обстоятельства себе, а не подчиняться им. Я благодарил Бога каждый день, что остался жив, что имею работу, имею еду и кров над головой. А ещё раньше, когда не имел еды и денег, благодарил просто за то, что до сих пор хожу по этой земле. И порой я просил быть понятым и не остаться в одиночестве. И, что ж, — он улыбнулся, — я был услышан. Лоуренс не подозревал, не думал, что Александр, его голос, его свет, огонь, его речи могут вызывать ещё больший восторг, что восхищение и благоговение перед ним может возрасти, что пламя в груди может разгореться ещё больше, ещё стремительнее, превратиться в пожар, лесной пожар, неподвластный контролю. — Я люблю тебя, — слова сами слетели с губ Джона. Он не хотел поцеловать Александра. Он не хотел его обнять. Было достаточно встретиться с его взглядом, смотреть на него, любоваться его улыбкой и осознавать, что этот человек, этот очаровательный человек — его. Незачем спешить, бросаться в попытках ухватить секунды блаженства. У них есть всё время мира, каждая его секунда. И даже на расстоянии, пусть их разделяют мили, они всё равно окажутся вместе. И месяц, какой-то месяц казался мелочью в сравнении с целой жизнью. В лице Гамильтона появилось что-то новое, что-то изменилось. Или оно всегда там было, а Джон, который в эти глаза постоянно вглядывался, заметил это только сейчас. Только что это было? Вдохновение, безмятежность, восторг, трепет, благодарность или удивление? Он не понимал. Губы Александра приоткрылись, он тяжело дышал, что-то вот-вот должно было сорваться с его языка. Но карета резко остановилась, заставила их обоих вцепиться друг в друга, чтобы и вовсе не упасть с собственных мест. Гамильтон хмыкнул, убрал руки с шеи Лоуренса и слез с его колен на противоположное сидение как раз в тот момент, когда распахнулась дверь и Льюис, со скользнувшим в сторону париком, громко и чётко произнёс на английском: — Приехали, сэр. Поправляя на ходу одежду, Александр вышел из кареты, вновь переходя на английский с сильнейшим французским акцентом: — Благодарю! Я не желаю, чтобы вы тут… ах, как же это у вас… Мёрзли! Мёрзли целый вечер, — он всучил в руки кучеру мешочек, который изящно достал из-под пальто. — Тут только половина, но вам вполне хватит, чтобы взять достойный ужин, месье. По тому, как округлились глаза Льюиса, стоило ему заглянуть в мешочек, Джон предположил, что денег хватило бы на ужинов десять в лучших заведениях Нью-Йорка. — Возвращайтесь сюда часа через три, уважаемый, — Гамильтон подхватил Лоуренса под руку, направляясь ко входу в театр. Здание представляло собой неприглядное деревянное строение, выкрашенное красной краской, которая местами начала выцветать. Обстановка внутри была скромной, но приятной глазу — натёртый до блеска паркет, в котором отражался тусклый свет свечей, высокие потолки, приодетый персонал, редкие скульптуры и колонны. Звонкий стук каблуков эхом разносился по пустому фойе, разговоры, смех — людей было немного. Вероятно, многие уже поспешили занимать места в зале. Большинство присутствующих — мужчины. В фойе Джон заметил только двух женщин, одетых в шуршащие пышные платья, украшенные всеми возможными рюшами и кружевом. Наряды некоторых молодых людей поражали своей пестротой, одежда людей постарше — дороговизной и аккуратностью. Джон решил, что их с Александр можно легко принять за выряженных студентов. Гамильтон готовился долго, особенно засиделся с причёской. Александр битый час стоял перед зеркалом, вычёсывал кудри в приемлемый вид, долго и мучительно их укладывал и завязывал чёрной лентой. Пудрить волосы он не стал. Если сначала Джон тревожился о том, что явится в театр без парика, без напудренных волос и на него станут косится, то теперь это чувство пропало — много мужчин были без пудры, так и одежда их была неприглядной и поношенной. Александр не подошёл, скорее подлетел к замеченному зеркалу. Его походка излучала холодную уверенность и завораживающую грациозность — плечи расправлены, спина прямая, но он не напоминал натянутую струну, а выглядел естественно, точно тот не прилагал особых усилий. Оказавшись перед отражением, Гамильтон поправлял шейный платок, который Джон так сильно желал стянуть с него. — У нас ещё полчаса до начала, — произнёс Александр. — Можем занять места или пообщаться, завести новые знакомства. Что скажешь? — Вновь представишься французом? — Не обязательно! В этот вечер мы можем быть кем угодно, Джон. Вряд ли мы здесь наткнёмся на знакомых. Можем быть французами, пруссами, графами, маркизами, дальними наследниками британской короны, поэтами, придворными актёрами… Кем угодно! Единственные границы — твоё воображение. Он развернулся от зеркала, обвёл взглядом толпу. — А можем быть самими собой. Кто знает, где поджидают выгодные знакомства? Потенциальные клиенты, щедрые любители литературы, готовые поддержать подающие надежды таланты, джентльмены со связями или просто приятные люди… О, как же я люблю такое! Александр улыбнулся, прикусив губу, сложил руки за спиной и проследовал в центр фойе. Джон шёл с ним бок о бок. Гамильтон задрал подбородок вверх, смотрел только прямо — добавлял таким нехитрым приёмом себе росту и производил впечатление на глазеющих посетителей театра. Лоуренс понимал их, очень хорошо понимал. Даже он, спустя год знакомства, после сотни поцелуев, разговоров, слёз, откровений, даже Джон смотрел на Александра с таким восхищением, как смотрят на необычайного незнакомца на улице, которого видишь лишь раз, не можешь отвести взгляд, больше никогда его не встречаешь, но то и дело его лицо всплывает в воспоминаниях, вызывая необъяснимую тоску. Он словно видел Гамильтона в первый раз, глазами стороннего человека. Интересно, думал Джон, как всё сложилось бы, если они встретились не благодаря уловке судьбы, а просто на улице, в таверне, в театре? Не тогда, когда Гамильтон был на грани жизни и смерти, с трудом говорил, а когда был полон сил, превосходно одет, непоколебимо обаятелен — во всеоружии, коротко говоря. Нет сомнений, Лоуренс бы приметил его в толпе. Возможно, то же самое случилось бы со стороны Александра. Джон не мог бы оторвать взгляд, он был бы очарован. Образ застрял бы в сознании, из года в год приносил новые разочарования, досаду и тоску. Ведь Лоуренс не смог бы подойти, заговорить, потому не считал бы себя достойным прикоснуться, стать частью превосходно выточенного облика. Счёл бы его насмешкой, издевательством над своим больным, гнилым, порочным сознанием. Но Гамильтон мог бы подойти, заговорить — для него это пустяк. Джон понимал, что в этом случае ещё глубже зарылся бы в себе и оттолкнул бы Александра. Сложись всё так —Лоуренс мог бы к настоящему моменту уже лежать в шести футах под землёй. Благодаря собственным усилиям. — Джон? — Александр глядел на него, подняв бровь. — Всё в порядке? Они стояли рядом с ярко одетым мужчиной, с которым, по всей видимости, Гамильтон завёл беседу, пока Лоуренс блуждал в лабиринте тысяч разветвлений судьбы. Джон поспешно кивнул. Александр задержал на нём взгляд на некоторое время, но быстро вернулся к разговору. Они пообщались ещё с несколькими людьми, Джон тоже принимал участие в обсуждениях. Всё же сотни посещённых приёмов с самого детства научили его вести светские беседы — и точно так же научили их ненавидеть. На благотворительных деятелей они не наткнулись, как и на обеспеченных джентльменов с постоянными юридическими проблемами. Лоуренс предложил не тратить время и пойти в зал. Александр нехотя согласился. Как Джон и предполагал, большинство уже сидело на местах, звенели голоса и раскаты хохота. Ложи были полностью заняты — опять же, в основном мужчинами, но некоторым из них всё же составляли компанию дамы. Лоуренс и Гамильтон расположились недалеко от сцены в партере, на обтянутых сукном скамьях, приближённых к ложам. Рядом с ними было полно разодетых юношей. Чем дальше от сцены шли ряды, тем скромнее выглядела одежда зрителей. Гамильтон забросил ногу на ногу, внимательно осматривал зал со всех сторон. Дамы в ложах поголовно держали в руках веера, некоторые при себе имели монокуляры. Рассматривать ложи было особым развлечением — вычурные платья, главные лица городских сплетен, зарождающиеся конфликты и романы — поинтереснее любой постановки. — Джон, чувствуешь? — Александр сделал глубокий вдох, закрыв глаза. —Эта атмосфера, перешёптывания, гул перед началом пьесы, репетиции оркестра, кто-то постоянно спорит… Я как будто вновь попал во времена колледжа! — Ты часто в театры ходил? — Жертвовал обедами, но в театр ходил. После того, как мать сводила меня впервые на выступление, тогда я понял, что буду ходить сюда при любой возможности… Если деньги, конечно, будут. — Мне кажется, что когда ты студент, то в театр тебя тянет не столько из-за пьес, как за социальной жизнью. — Конечно, и это тоже, — усмехнулся он. — Не лучшее место для знакомства с девушками, должен признаться… — Но для знакомства с юношами — идеальное. — О, так приятно встретить единомышленника! — ступня Гамильтона дотронулась до голени Лоуренса. — Однако сказать я хотел о другом. Тут кипит жизнь! Редко удавалось провести вечер в театре, где никто не закатил громкий скандал, вызвал кого-то на дуэль или просто подрался. — И ты, конечно, всегда был в центре событий. — Вовсе нет, — он покачал головой. — Всего единожды, но это такой пустяк был! Даже до рукоприкладства не дошло. — Думаешь, сегодня кто-нибудь что-нибудь да устроит? — Надеюсь. Хотелось бы верить, что я не зря отложил отъезд. Свободных мест в зале не осталось, голоса не умолкали даже когда на сцену вышли актёры и началось представление. Рядом с Джоном сидел небрежно одетый мужчина, который удивительным образом умудрялся держать в руках чернильницу, перо и стопку листов, на которых то и дело делал пометки — театральный критик, очевидно. Лоуренс пытался краем глаза заглядывать в его записи, но не мог разобрать почерк, да и освещение было чересчур тусклым. Гамильтон оказался прав — труппа играла неплохо, хотя отдельные актёры вызывали лишь снисходительную улыбку. Парень, игравший Банко, был чересчур криклив, не ходил, прыгал по сцене и невпопад размахивал руками. Роль леди Макбет исполняла совсем молодая девушка в платье современном, но никак не соответствующем эпохе пьесы. Костюмам всех персонажей не уделили особого внимания, а декорации и вовсе не вызывали никаких эмоций. Но эта девушка, безусловно талантливая, привлекла внимание Джона. Её круглое лицо, взволнованные бегающие глаза, заломанные руки — в ней самой было что-то трагичное, что исходило далеко не из актёрского таланта. Лоуренс ещё с колледжа наслушался таких историй про актрис, что волосы вставали дыбом. Он сам видел не раз, как после выступлений бедным девушкам едва удавалось выскочить из театра, пока пьяные и разгулявшиеся мужики кричали непристойности и пытались их схватить, поцеловать, залезть под юбку. А однажды Лоуренс увидел в газете новость об убийстве женщины, которую ещё пару дней назад видел своими глазами на сцене. И очевидно, что редко девушки шли на такую работу из чистой любви к Шекспиру, Бену Джонсону и Мольеру. Перед большинством стоял выбор — театр или улица. Если верить разговорам, то девушки, выбравшие первый вариант, вскоре всё равно оказывались в публичных домах. А некоторые шли на сцену с единственным намерением — встретить покровителя, чтобы вовсе не заботиться о деньгах. А что насчёт этой леди Макбет? Давно ли она в театре? Возможно, она всю жизнь лелеяла мечту играть на сцене, но столкнулась с неприглядной стороной профессии и теперь не знает, что делать. Или пошла в театр из нужды, сбежала из дома и уже за свою недолгую жизнь успела натерпеться столько, что боль и горечь застыли на её лице. Или её коллеги, постановщик или директор театра требуют от неё чего-то, что её совесть не позволяет сделать. Джон так проникся сочувствием к девушке, что мог смотреть только на неё, стоило ей появиться на сцене. Нога Гамильтона постоянно касалась Лоуренса. Александр замирал в напряжённые моменты и вздрагивал, стоило разнестись трели скрипки по залу. Но часто его взгляд отрывался от актёров, в какой-то бешеной спешке он осматривался по сторонам и тут же смотрел обратно на сцену. Джон пытался не придавать этому вниманию, но в очередной раз Гамильтон бродил взглядом по залу, резко повернул голову вверх влево, замер на несколько секунд и вновь обратил взгляд к пьесе. Лоуренсу это казалось немного странным, но он тоже чувствовал какую-то тревогу, как и Александр. Его постоянно что-то беспокоило, не давало расслабиться и смирно сидеть на месте. Он чувствовал прикованные к себе чужие глаза, внимание, которого он не просил. Краем левого глаза он замечал блеск, то и дело движущееся свечение как раз в том направлении, что недавно приковала внимание Александра. Но с того момента Гамильтон не отрывался от «Макбета». Джон не хотел поворачиваться в ту сторону, но он уже которую реплику пропускал мимо ушей, потому что мог думать только об этом мелькающем огоньке, и всё-таки развернулся. В расположенной на втором ярусе ложе сидело несколько людей, из которых больше всех выделялся крупный мужчина, который приковывал внимание своим ростом даже в сидячем положении. Резкие черты лица выделялись даже в полумраке, густые брови были сдвинуты к переносице, широкий лоб был изрезан морщинами. И хотя именно этот мужчина привлекал внимание, неудобство на протяжении целой пьесы Джону принёс не он. Девушка лет двадцати пяти, с высокой, как у любой дамы, причёской, в подобном облаку пышном платье, украшенном синими лентами, была повернута точно не в сторону сцены и направляла монокуляр на Лоуренса. Приспособление имело металлическую отделку по бокам, которая отражала свет свечей, переливалась. Джон смутился, но не отвернулся. Он как-то пытался прочитать в газете огромный список правил этикета в театре и, хоть полностью его и не осилил, но точно помнил, что направлять монокуляры на кого-то помимо актёров считалось крайне дурным тоном. Лоуренс не мог рассмотреть черты её лица, но всё равно ему казалось, что девушка была ему незнакома. Но что больше всего его удивило, так это то, что она продолжала в упор смотреть на него, практически не двигаясь, словно его и не замечала пристального недовольного взора. С минуту Джон глядел на неё, прежде чем понял, что обзор монокуляра направлялся чуть в сторону, а не прямиком на него. Девушка смотрела на Гамильтона. И Александр, получается, тогда смотрел на неё. Были ли они знакомы? Или Гамильтона, точно как и Лоуренса, просто раздражал блеск её монокуляра? Ведь после этого он больше не смотрел в её сторону. Джон тихо хмыкнул. Он почувствовал облегчение, что наблюдают не за ним, но это чувство быстро сменилось странным удовольствием от осознания, что именно он сидел рядом с Гамильтон, он чувствовал его тепло, его запах, пока другие смели лишь смотреть на него. Тот самый мужчина с суровым видом, только заметив, как увлечена девушка разглядыванием толпы, одёрнул её руку и сказал что-то, оскалив зубы. Наверняка её отец. Джон ещё задержал на ней взгляд на некоторое время. Её хватило всего на пару минут, и она вновь смотрела не на пьесу, а на Александра, разве что теперь без монокуляра. Гамильтон вдруг схватил Лоуренса за руку, сказав что-то вроде «Обожаю эту часть», и заставил того повернуться к сцене. Джон больше не поворачивался к незнакомке. Занавес закрылся, объявили антракт. Зрители встали со своих мест, направились в фойе. Гамильтон рывком вскочил на ноги, протягивая руку Лоуренсу: — Давай пройдёмся. Тут есть одна превосходная картина, хочу тебе её показать. Подходя к выходу, Джон обернулся. Девушки в белом платье не было. Покидать женщине ложу во время антракта было ещё одним строгим запретом. Не выпуская руки Лоуренса, Гамильтон провёл его сквозь толпу, через пустые коридоры, украшенные редкими картинами и скульптурами, которые Джон не успевал рассмотреть из-за спешки. Александр резко остановился, Лоуренс едва ли не врезался в него. — Каждый раз прихожу к ней, когда бываю в театре. Джон знал картину. «Оплакивание Христа» Мантенья. Реплика, но искусно сделанная. — Догадываюсь, почему её повесили в таком далёком уголке, — продолжил Александр. — Когда я в первый раз её увидел, меня дрожью обдало. — Мою сестру едва не стошнило от этой картины. Она никогда на неё смотреть не могла. Но мне, как ни странно, нравилось. — Тогда ты понимаешь, чем картина меня так привлекает. От неё воротит наизнанку, но к ней хочется возвращаться, разглядывать каждую деталь. И она уникальна для своего времени. В Возрождение уже повсеместно соблюдали пропорции тела, перспективу, но здесь… Подобно тому, как Рембрандт использовал свет, выделяя главное в картине, так Мантенья использует перспективу, обращая внимание на лицо Христа. То, как он использует пространство, какой ракурс выбрал — он первый решился на такое. Джон помнил, как сам заворожённо смотрел на эту картину, будучи юношей. В таком возрасте мальчишек постоянно тянуло то тыкать палками в мёртвую собаку, то рисовать непристойности, писать брань и использовать её в разговоре через слово. Тянуло к запретному, к мрачной, запретной стороне жизни. И «Оплакивание Христа» было именно той стороной. — А цвета? — произнёс Джон, подходя ближе к картине. — На картинах Рубенса, Боттичелли тело Христа светится, выделяется на фоне других деталей. Но у Мантенья оно едва не сливается с простынями и мраморной плитой. Мертвенная бледность, рванные раны от гвоздей — если бы не этот едва заметный нимб, то и вовсе невозможно представить, что изображён сын Божий. Губы Гамильтона дрогнули в улыбке, он восхищённо смотрел на Джона. — Знаешь, какие мысли мне навевает картина? — спросил Гамильтон. — Все смертны. Даже те, кого считали Богами. — Уверен, что художник не это желал сказать. — Искусство на то и искусство, что каждый человек воспринимает его по-своему, — он сложил руки за спиной и обхаживал Лоуренса кругами, подобно коршуну. — Бедный Мантенья не встанет из могилы, не схватит меня за лацканы и не скажет, что я неправильно понял его творение. Ему всё равно. Нам всем однажды станет всё равно. — Но нельзя видеть лишь то, что ты хочешь. Я бы мог согласиться с тобой, если бы ты учёл все аспекты и детали. Если бы художник хотел сказать, что Бог мёртв, то он нарисовал бы обычного мертвеца, соблюдая перспективу, не акцентируя внимание на его лице, не стал бы изображать нимб. Но он это сделал. Он показал жестокость и горе, но оставил надежду на воскрешение. — Надежда — опасная вещь, Джон. Помни, что надежда томилась в ящике Пандоры вместе с мириадами бедствий, — Александр ухмыльнулся, встав лицом к нему. Лоуренс смотрел на его самодовольное выражение, задранный подбородок и нехотя осознавал, что своими речами Гамильтон сеял в нём семя сомнения. Джона пугало это, настораживало, как легко слова Александра обволакивали его сознание, как приятно было его слушать и как страстно хотелось ему верить. Может и не просто так рыжие волосы приравнивали к адскому пламени. Стук каблуков заставил вздрогнуть, развернуться в сторону шума. Джон не был сильно удивлён — девушка из ложи. Она ступала медленно, подобно королеве, обмахивалась веером, на котором был изображён бледный пейзаж. Девушка была одна, без спутника. Что в очередной раз удивляло Джона, так это её безразличие к многочисленному своду правил поведения. Теперь, при лучшем освещении и вблизи, Лоуренс удостоверился, что не встречал её ранее, но при этом он находил в ней что-то знакомое, что-то, чего он не мог припомнить. Как будто он видел её на картине, или её лицо было выполнено в скульптуре, или она была героиней книги, чья внешность была описана настолько подробно, что воображение без лишних усилий рисовало её облик. Причёска девушки была лишь слегка припудрена, проглядывались светлые волосы, цвет напоминал Джону его собственный оттенок. Вытянутое лицо, прямые брови — весь её образ в совокупности создавал бы впечатление холодной аристократии, неприступной стены, если бы не одна черта — живые, ясные зелёные глаза. Если Лоуренс ранее не встречал никого с такими же синими, подобно лазуриту, глазами, как у Александра, то у девушки они напоминали два блестящих изумруда. Её яркий взгляд метался из стороны в сторону, словно она боялась глянуть на них обоих. Она остановилась в трёх футах, багровый румянец застыл на щеках. Девушка захлопнула веер с оглушающим звуком. Джон вздрогнул. Александр неподвижно смотрел на неё, затаив дыхание. Девушка посмотрела ему в глаза, повернула голову набок, но долго не продержалась, расплылась в улыбке, озаряющей всё лицо, и опять приковала взгляд к полу. — Ты до сих пор приходишь к этой картине? — голос мягкий, но его глубина вполне могла усыплять, подобно пению сирен. Гамильтон молчал, брови сдвинуты к переносице, губы сжаты, но в глазах — сожаление, направленное то ли ей, то самому себе. Джон растеряно смотрел то на него, то на неё. Напряжение сдавливало лёгкие, сужало пространство, как будто голову опустили в воду. — Джон Лоуренс, к вашим услугам, — поклонился он, не выдержав молчания. — Вы, должно быть, Китти Ливингстон. Она вскинула голову, удивлённая то ли присутствием Джона, которого она будто и не заметила, то ли тем, что он её узнал. — Да, вы правы. Разве что, уже не Ливингстон, — она одарила его тёплой улыбкой, но не сделала реверанс, а протянула руку. Лоуренс в замешательстве смотрел на крохотную открытую ладонь пару секунд, прежде чем пожал её. Рука тёплая, мягкая. — С недавних пор Китти Ридли. Можно просто Китти, — сказала она и повернулась к Гамильтону, — Мистер Лоуренс, не знаете, почему Александр так молчалив? На него это так не похоже! Его имя она произнесла медленно, вытягивая гласные, оставляя его звенеть в воздухе ещё некоторое время. — Знаешь, Александр, теперь, когда есть с чем сравнивать я понимаю — театры здесь не блещут удобствами. В Лондоне, в Париже — вот там архитектура превосходная. Чувствуется масштаб, грандиозность искусства. Шекспир достоин больших залов, а не душных каморок, не думаешь? Гамильтон хмыкнул, глядя на неё. — Лондон, Париж… — спокойно произнёс он. — Там ты теперь обитаешь? Ты ведь так и слова не сказала, куда именно уехала. — И правильно поступила, — Китти раскрыла веер и стала им быстро обмахиваться, скрыв половину лица. — К чему тебе это? Ночами писать письма, месяцами ждать ответа, мучить себя и меня… Даже теперь, ты пришёл сюда не случайно. И зачем? Она бросала короткие взгляды исподлобья на Джона, сильнее махала веером, поворачивая его в направлении, откуда пришла сама и пришли они. Лоуренс её понял. Он сам не желал быть лишним в этой встрече. Но только Джон хотел сдвинуться с места, как Гамильтон едва заметно взял его за рукав кафтана. Лоуренс ухмыльнулся, отдёрнул руку, извинился и отправился в зал. Пока он шагал по коридору, до него доносился голос Китти: — Честно говоря, Александр, я сама лелеяла надежду встретиться с тобой в свой приезд. Джон вернулся на своё место на скамье, устремил взгляд на красный занавес. Он не знал, что думать. Некоторые детали истории складывались, картинка прояснялась, объяснялось странное поведение Александра и внезапный поход в театр. Очевидно, это всё Крис. Крис, который знал всё про Китти и Гамильтона. Что удивляло Лоуренса — он не испытывал и каплю ревности. Даже теперь, когда он в полной мере оценил очаровательность Китти, зная, как Александр любил её, Джон беспокоился не о себе, а о Гамильтоне. Выглядел он как загнанный в угол зверь. Почему же, если Александр намеренно пошёл в театр, зная, что она здесь будет, он не был рад её видеть? Джон вспомнил мужчину в одной ложе с Китти. Теперь он догадывался, что это был не её отец, а супруг. Хотя Лоуренсу подобные браки казались жуткими, у него было много знакомых, чья разница в возрасте была даже больше. Зрители вновь заполнили зал, занавес открылся, актёры вышли на сцену. Александр так и не пришёл. Джон взглянул на ложу — пусто. Пальцы нервно впились колено. Он решил подождать. К чему напрасно переживать? Они не виделись столько лет, конечно им было что обсудить. Музыка оркестра то затихала, то оглушительно гремела, всё сильнее натягивая нервы. Лицо леди Макбет всё страшнее кривилось в гримасе печали. В горле Джона стоял ком, в животе затягивались узлы. Лоуренс сорвался с места, извиняясь выбирался к проходу, выслушивая недовольное бурчание минуемых зрителей. Он едва не бегом добрался до выхода, возле которого толпились люди в потасканной одежде, которые пришли лишь ко второй половине пьесы. Лоуренс замер. Может не стоит идти? Ну что там может случиться? К чему мешать их разговору? Только эти мысли пронеслись в его сознании, как он услышал женский крик из коридора. За ним последовали мужские голоса. Джон тут же вылетел в фойе, направляясь в сторону шума. Бок о бок с ним шагали ещё несколько человек, которые сочли местный переполох интереснее шекспировской трагедии. Всё в том же месте, возле картины стоял Гамильтон. Напротив него была Китти, а рядом, схватив супругу за запястье, стоял мужчина из ложи, направляющий указательный палец на Александра. В сравнении с крошечной Китти, с невысоким Гамильтоном, мужчина казался гигантом с широкими плечами и огромными руками. — Не стыдно вам приставать к замужней женщине? — его голос напоминал раскаты грома, громкий, звенящий эхом. — Что ты такое говоришь? — говорила Китти всё тем мягким голосом. — Мы всего-то разговаривали. — А ты молчи! — он дёрнул её за руку, та шикнула от боли. — Выставляешь меня идиотом. Сказала, что плохо ей, конечно! Устал я от твоей самодеятельности постоянной… — Прошу, оставьте её, — Александр сделал шаг вперёд. — Ты мне указывать будешь?! Как твоё имя? — Пожалуйста… — Как твоё имя? — вскрикнул он. Вокруг собиралось всё больше и больше людей, образовалась целая толпа из персонала и посетителей. Никто не вмешивался, все смотрели за разворачивающейся сценой. — Александр Гамильтон, — вздохнул он. — А теперь, пожалуйста, отпустите свою супругу. Она не сделала ничего дурного. — Она может и не сделала, а ты? Как ты смеешь со мной так разговаривать? Хоть знаешь, кто я? Сам ты откуда? Из Нью-Йорка, из этой дыры, верно? — Дорогой, не стоит устраивать сцену, — лепетала Китти, озираясь на толпу. — Оно того не стоит. — Думаешь делать, что пожелаешь, меня обманывать, позорить? Я не позволю себя на посмешище выставлять. — В таком случае, разойдёмся и забудем обо всём. — Нет уж, ты мне не говори, что делать! — не выпуская руку Китти, он подошёл к Гамильтону, угрожающе нависая над ним. Джон вздрогнул, ринулся вперёд, встревая перед ними: — Господа, давайте вы во всём разберётесь мирно. — А ты ещё кто такой? — Лоуренс почувствовал алкоголь от его дыхания. — Если и разбираться, то без тебя. — Если хотите разумно всё разрешить, то считайте меня незаинтересованной стороной. — Не нужен ты нам, — он махнул рукой так, что Джон непроизвольно отшатнулся, как от пощёчины. — Расскажите, что произошло, что вы видели? — Тут рассказывать нечего, этот щенок супругу мою лапал! Животное! Толпа загудела. Либо это загудело в ушах Джона. — Ложь! — воскликнул Гамильтон, обходя Лоуренса и становясь лицом к Ридли. — Мало того, что вы меня оскорбляете, так ещё и клевещите! — И что сделать собрался? Потребовать сатисфакции? — он рассмеялся грудным смехом. — Я с таким как ты и связываться не хочу. Тебя бы плетью высечь на площади, да и то много чести будет. — Да как вы смеете! К вашей жене я не приставал, у меня и мысли подобной не было. Я бы не причинил ей вреда, не опорочил её. Но именно вы охотно это делаете, устраивая скандал на ровном месте. Звонкий хлопок пощёчины разнёсся по театру. Гамильтон приложил ладонь к краснеющему лицу. — Не делайте своё положение ещё более скудным, — прошипел Ридли. — И даже не думайте, что можете относится ко мне, как к равному, и говорить подобные вещи. Грудь Александра тяжело вздымалась, зрачки потемнели. — Если вы думаете, что мне есть дело до вашего статуса, ваших денег, что они помешают мне высказывать то, что я о вас думаю… — С меня хватит пустых разговоров, — перебил он, выставив ладонь перед ним. — Будьте благодарны, что я чересчур ценю своё время и не собираюсь тратить его на такого, как вы. Но не попадайтесь мне больше на глаза, если не хотите последствий. Ридли развернулся, напролом прошёл через глазеющих посетителей и направился к выходу, таща за собой Китти, которая смиренно опустила голову и уже не была похожа на ту девушку, с которой разговаривал Джон. — К чёрту! — воскликнул Александр. Он отнял руку от лица — щека его была багрового оттенка, на ней ярко выделялся белый отпечаток ладони. Ни у Джона, ни у Александра не было желания задерживаться в театре. Кто-то пытался окликнуть Гамильтона, бросить гнусное слово или сказать, что так с этими высокомерными богачами и надо поступать, но было уже всё равно. Лоуренс удивился, заметив в толпе театрального критика, который сидел рядом с ним в зале, а теперь стоял у стенки и что-то быстро записывал. Не хватало ещё, чтобы вместо рецензии на постановку в газетах появилась заметка о стычке в театре. Пробираясь по коридору, они не сказали друг другу и слова, молча забрали верхнюю одежду у персонала и вышли на улицу. К счастью, четы Ридли уже не было. Второй удачей в этот неудачливый вечер оказалось раннее прибытие Льюиса. Он удивился, спрыгнул со своего сидения, чтобы открыть дверь кареты. — Не ожидал вас так рано увидеть, — медленно, едва ли не по слогам, произнёс кучер с явным интересом разглядывая след на щеке Александра. — Представление оказалось скучным. Одна просьба — езжай в этот раз так быстро, как только можешь, и не задерживайся, — приземляясь на сидение, произнёс Гамильтон на идеальном английском без малейшего намёка на акцент. Льюис нахмурился, застыл, уставился на него, потом глаза его расширились, округлились, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрыл и просто кивнул головой. Нога Джона только коснулась ступеньки кареты, как он быстро развернулся и отошёл в сторону. Кучер выглядел с каждой секундой выглядел всё более и более озадаченным. — Сэр? — хрипловатым голосом произнёс он. — Вы собираетесь ехать? — Минуту! — бросил Джон, тоже забыв о своей французской роли. Устремив взгляд к земле, Лоуренс ходил вокруг театра с минуту, прежде чем нашёл нетронутый, чистый сугроб. Он наклонился, собрал горсть снега, завернул её в платок, который достал из кармана кафтана, и быстро вернулся в карету. Льюис молча захлопнул за ним дверь. Александр сидел, скрестив руки, косо глянул на Джона, подсевшего к нему. Лоуренс взял Гамильтона за подбородок, развернул к себе и приложил завёрнутый снег к его щеке. Он вздрогнул от холода, но не сказал и слова. Гамильтон смотрел вниз, вбок, вверх, но не прямо, не на Лоуренса. Джон чувствовал, как пылало лицо Александра, хотя в полумраке экипажа едва ли мог увидеть румянец на его щеках. Молчание тревожило. Льюис услышал просьбу и действительно ехал быстрее. Даже чересчур быстро. Казалось, колёса вот-вот отлетят на неровной брусчатке. Пальцы Лоуренса онемели к моменту, когда снег растаял, и вода затекала ему в рукава и капала на пальто Александра. Промокший насквозь батистовый платок Джон оставил на противоположном сидении — Мне жаль, — произнёс он и тут же получил удивлённый взгляд Александра. — Жаль, что так вышло. — Жаль должно быть мне, — хмыкнул он. — Прости, что втянул тебя во всё это. — Ты знал, что она там будет. Александр кивнул. — Так почему ты взял меня? — Джон думал вслух, озвучивал всё, что приходило на ум. — Я ведь здесь лишний. — Не неси чушь, — поморщился он. — Я не ждал, что она захочет поговорить, что вообще меня увидит в зале. Крис рассказал, что она приехала в Нью-Йорк. Впервые за шесть лет! На месяца два-три. Она сказала ему, что пойдёт в театр… И я захотел её увидеть. — Почему не сказал мне? — Я не знал, что ты подумаешь. — Но ведь ты даже не знал, что сможешь с ней заговорить. — Не знал, хотя и пытался что-нибудь придумать. Хотел подойти после выступления, подловить момент… Но она сама пришла, — Гамильтон вдруг схватил Лоуренса за руки. — Джон, я правда ничего такого не сделал, в чём меня этот идиот обвинял. Она просто держала меня за руку, как я держу тебя сейчас. Ничего больше, ни поцелуев, ни объят… — Я знаю. Александр сжал губы. — О чём вы говорили? — О Нью-Йорке, о театре, о картине. Как раньше, как будто ничего не было. Больше ни слова о её замужестве, отъезде и том, что она даже адреса мне не оставила. Не думаю, что она вообще хотела об этом говорить. Да и я не горел желанием вывалить в этот короткий миг весь груз, который томился на душе. Я просто был рад её видеть. — Думаешь, она всё ещё любит тебя? — Не знаю. Но теперь это не важно. Она всё для себя решила. Джон ухмыльнулся, отвёл взгляд. — В чём дело? — спросил Александр. — Возможно, она сделала самую правильную вещь, которую только могла. Голос Гамильтона зазвучал холодно и твёрдо: — Вышла замуж за ужасного человека, не посчитала нужным со мной объясниться, исчезла из моей жизни в одно мгновение, как будто всё, что между нами было — пустяк? Это правильно? — Она не дала тебе новый адрес, исключила возможность вашего общения. Твоя Китти — умная женщина. Она понимала, что у вас нет будущего после её свадьбы. Она спасла тебя, лишив всякой надежды, — Джон провёл рукой по волосам Гамильтона. — А надежда — опасная вещь, Александр.