Зло как естественная сила

— Ты слышала? — разносился где-то неподалёку тревожный глас. — Мафиози снова убили. Тсунаёши, довольно уютно дремавший на парте, приоткрыл глаза и исподтишка посмотрел в ту сторону, откуда разносился глас. Это Киоко, идол этой школы, шептала своей подруге на ухо тревожные вещи. Её тонкий голосок дрожал от волнения, однако её подруга, казалось, совсем не понимала её чувств. Кана-сан оставалась безразличной. Впрочем, не она одна. Никто из одноклассников её не слышал. Им просто не было дела до того, что произошло где-то и не с ними. Ведь это вряд ли с ними случится. И только Киоко было страшно, только её голос дрожал при слове «мафиози». Дело в том, что в последнее время по всему миру (в том числе и в интернациональном городе Намимори, расположившимся на острове близ старого леса) нашёл место быть небывалый разгул мафиози. А в связи с наступлением языческого праздника Самайн по земле прокатилась сатанинская паника, сопровождавшаяся массовыми ритуальными убийствами мирных жителей. Особенно в ночное время было совершено много преступлений, и это не случайно, ведь ночь издревле являлась символом хаоса, безумия. Первородная тьма была особенно сильна в эту таинственную ночь. Как бы то ни было, люди были обескуражены, все известные комиссары выдвинулись на охоту. И никто из них не думал, что это была настоящая война. И войну эту начали не мафиози, а мирные жители. В мире с давних пор люди были разделены на «мафиози» и «мирных жителей» — на колдунов и обычных людей. Но это разделение было не единственным. Где-то глубоко внутри людей существовали некие сущности, указывающие путь и являющиеся их истинным лицом. Их назвали «картами». Карта "доктор", "проститутка", "комиссар"... Самые распространённые «карты» — это мафиози и мирные жители. Ясное дело, что человек не может выбирать сущность, находящуюся у него внутри, равно как и посмотреть, что это за карта. Таким образом, человек не всегда может знать, кто он на самом деле. Если составлять статистику, то мафиози намного меньше, чем мирных жителей. И в те далёкие времена люди хорошо чувствовали это кардинальное отличие между ними. У колдунов были хорошо развиты определённого рода способности, благодаря которым они были потенциально сильнее обычных людей. Разве что незнание делало их слабее фактически, но это ведь не идёт ни в какое сравнение с отсутствием таковых у обычных людей, верно? Однако они всё равно были меньшинством. Обычные люди стремились изничтожить непохожих на себя, как всякое большинство старается быть единственным существующим. Они боялись и презирали, а в итоге всё это вылилось в знаменитую «охоту на ведьм» — кровавую истерию, масштабное преступление против человечности. В те времена в Европе прямо было невозможно находиться — либо тебя обвиняют в колдовстве, либо ты рискуешь наткнуться на погоню или вовсе на казнь, просто гуляя по улицам, плавающим в помоях. То была эпоха узаконенных убийств, страшный грех, о котором все мирные жители забыли. И ведь представить только: человека обвиняют за то, кем он является. Ведь человек не мог видеть карту, что у него внутри, как и не мог быть виноватым за то, кем он родился. Человек мог и не догадываться о том, что он колдун, но рано или поздно это всё равно всплывало наружу. Однако со временем что-то случилось, чувствительность людей сходила на нет: если во время Высокого Средневековья их сердца прекрасно чувствовали чужих, то уже в эпоху Позднего Средневековья в сознании обычных людей стала стираться эта грань, принёсшая столько несчастий. И то было не случайно. Дело в том, что во время Позднего Средневековья зарождалась совершенно новая эпоха, перевернувшая жизнь и сознание людей, являвшаяся новым пониманием жизни и идеалов — эпоха Ренессанса. Это было время, в которое люди повернулись совершенно в другую сторону и направили стопы свои на путь к гуманизму. Но множество людей были с этим не согласны. Если обычные люди с каждым десятилетием всё хуже чувствовали различия, то колдуны по-прежнему чувствовали их очень хорошо. Это были люди, предки которых горели на кострах, сидели в каменных мешках, клали голову под лезвие гильотины. Люди, у которых отбирали матерей, изничтожали кров, всё это запомнили. Задыхаясь в дыму в пылу инквизиторских костров, они шептали тихие проклятья, и их слёзы тонули в пламени ярче, чем Солнце. И эти проклятья были похожи на песни, полные отчаяния и горя. То было потомственное страдание, забыть которое просто не получалось — оно было у них в крови. У Тсунаёши-куна, как у потомственного мафиози, тоже были предки, погибшие от рук инквизиции. Например, его дедушка, Джотто Примо, легендарный основатель империи Вонгола, был сожжён на святом костре живьём. И во время того, как все эти люди сгорали на несправедливом, бесчеловечном суде, их злая, от природы наполненная тьмою кровь кипела. Эта боль и эти страдания, миллионы отвратительных смертей не давали забыть об этом. Исчезая, осуждённые не молились Господу, а клялись отомстить. И где-то в двадцатом веке затаившие злобу мафиози поняли, что пора выходить из тени. Пора была начинать великую кровную месть за годы бесчинств, не знавших никаких границ. Однако безответственные мирные жители, утратившие чувствительность, забывшие обо всём, что натворили их предки, даже и не догадывались о существовании этой давней войны. Которую начали не мафиози. — Эй, Тсунаёши, — окликнул колдуна довольно знакомый голос, и тот обернулся. Перед ним стоял парень среднего роста в идеально выглаженной школьной форме и чищеных туфлях, по которым можно было углядеть, что человек этот не привык к какому-либо разгильдяйству. У него были немного растрёпанные чёрные волосы, холодные серые глаза, чуть наморщенный нос и довольно суровое выражение лица. Тсунаёши даже поморщился — у этого парня всегда было такое мрачное выражение на лице, и со временем к этому не привыкаешь, а больно смотреть становится. — Что это за дырка у тебя на рубашке? — он указал пальцем на его плечо. — Неужели ты забыл о том, что в школу надобно являться в приличной одежде? Тсуна с интересом скосил глаза на плечо и в действительности обнаружил там дырку. Забавно, ведь он надевал совершенно целую рубашку. Подумав немного, он быстро понял, кто может быть виновником этой, несомненно, трагедии. Мафиози с задором посмотрел на вечно хмурого парня: — Какой-то пацан подпалил мне кофту, Хибари-сан. — И ты правда думаешь, что я поверю в подобную чушь? — поднял бровь тот, скрестив руки на груди и чуть наклонившись к сидящему за партой собеседнику. — Хочешь, проверь, — усмехнулся Тсунаёши. Глава дисциплинарного комитета, Хибари Кёя, был одним из тех редких людей, кого Тсунаёши мог назвать другом. Они знакомы с самого детства, и этот хмурый черноволосый мальчик был единственным ребёнком со всей округи, который не считал Тсунаёши-куна странным. Впрочем, он и сам был не совсем нормальным. Конечно же, у людей утратилась чувствительность, в их глазах размылись всякие грани настолько, что единственное, что у них осталось — это некие смутные представления о них. Однако среди мирных жителей были исключения, которые были способны хорошо чувствовать и распознавать чужих — людей по ту сторону, «мафиози». Это дети. Отсюда берёт начало детская жестокость, дикость, стадное гонение. Из-за этого маленького нюанса и происходят разнообразные издевательства со стороны школьников в отношении неких «изгоев», которых те выбирают коллективно. Любой человек в малом возрасте может распознавать чужаков. Со временем у мирных жителей это умение таинственным образом утрачивается, они перестают осознавать многогранность мира, начинают видеть его монолитным. А ведь Хибари Кёя тоже колдун. Только он не знает об этом. Он прекрасно видит, что Тсунаёши отличается от всех остальных в школе, во дворе, на улице, в квартале, но из-за того, что его родители – «мирные жители», ничего не знает об этом. Это тот случай, когда человек всё прекрасно чувствует, но не понимает. Некому было дать ему знания об этом. Нет, конечно, мирные жители понимали, что есть «мафиози», а есть они, но у них не было тех фундаментальных знаний, которыми располагали мафиози. Естественно, и Тсунаёши, и Хибари-сан подвергались нападкам злых детей, отлично чувствовавших, что внутри них что-то не так. Тсуна ни в какие времена особо не мог защищаться. Не использовать же ему магию на людях, правильно? А с боевыми искусствами он не ладил. У него даже был замечательный учитель, специалист в этой области, да ещё и демон, но даже с ним постичь боевые искусства Тсунаёши так и не смог. То ли это было от нежелания, то ли от природы. А вот Хибари-сан, наоборот, с детства был сравним с непреступной крепостью — если к Тсунаёши дети относились с презрением, проявляли всяческую жестокость, то Хибари они старались обходить стороной, боялись его. Поэтому Кёя-кун всегда защищал своего друга. Собственно говоря, кроме того, что был вечно хмур, Хибари-сан был к тому же человеком скромным и застенчивым. Это доходило до того, что ему, дабы поговорить с лучшим другом, нужно было придумать причину, какую-нибудь малозначащую придирку. Причины могли быть самыми разнообразными, буквально от «Тсунаёши, почему ты бегаешь по школе голышом» до «У тебя упала ручка, как ты обращаешься со своими школьными принадлежностями». Тем не менее, Хибари действительно решил проверить, не врёт ли, случаем, Тсунаёши. Он приблизился к его прожжённому плечу и хорошенько принюхался. — Действительно палёным пахнет, — сделал вывод он. — Террорист какой-то. — Вы выглядите очень странно, — прозвучало за спиной у Хибари-сана. Тсуна поднял глаза и обнаружил дух Джотто, с недавнего времени наблюдавшего за ними. Вопреки любым представлениям людей о духах, они не прозрачные и вполне могут твёрдо стоять на земле, если не хотят левитировать. Духи людей, живших когда-то на земле, выглядят, в общем, как люди, с одной лишь разницей в том, что они холодные и сердце их не бьётся, есть, пить им не обязательно, и их основное пристанище даже не Земля, а какое-либо место сверхъестественного мира, в тёмной или в светлой его части. И пристанища для мёртвых — это не только Ад или Рай, этих мест огромное количество. Например, основное пристанище Джотто — страна мёртвых, в которой царит вечная осень, что как будто горит золотом, если смотреть на неё со стороны древнего Понтийского моря. Но ведь кроме этого места в светлой стороне мира есть такие места, как острова Блаженных, Елисейские поля, центральная часть Рая, и многие другие. — Мы выглядим очень странно? — поднял бровь Хибари-сан, поворачиваясь к нему лицом. — Уж не страннее тебя, дедан, преследующий своего внука даже в школе! Хибари-сан произнёс это довольно громко и в эпичной позе с разворотом показал на него пальцем. Он показал пальцем на духа, которого видит только он и Тсунаёши. Блеск. Во времена охоты на ведьм его бы прямо на месте взяла святая инквизиция. Дело в том, что духов могут видеть только мафиози. Мирные жители не могут иметь такой возможности, если дух, конечно, сам этого не захочет. И вот, в чём парадокс — Хибари-сан считал, что Джотто — просто дедушка Тсунаёши-куна, таскающийся за ним в школу по непонятным причинам. Даже то, что никто из одноклассников Тсуны, никто из учительского и обслуживающего состава, в общем, никто из людей не видел его в упор. В своё время и Тсунаёши, и Джотто были поражены такой необычной простотой. Между прочим, дух Джотто выглядел, как молодой человек. Впрочем, он и умер в сравнительно молодом возрасте — ему было чуть за тридцать, когда его поймали и повели на костёр. Не ясно, как Хибари у себя в голове объяснял столь поразительную сохранность его тела. Как бы то ни было, Джотто поморщился. Этот мальчик всегда казался ему излишне наглым. — Как случилось так, что тебе подожгли рубашку? — тем временем недоумевал Кёя-кун. — Он назвал это «своим неистовым пламенем Урагана», если я не ошибаюсь, — скучающим тоном ответил улыбающийся Тсунаёши, снова вспомнив утренний инцидент и в особенности искажённое яростью лицо обидчика. — Так он ещё и извращенец? — поморщился Хибари-сан, смотря на него с сочувствием. — Ты так легко сносишь различные побои и издевательства. Почему ты не позвал меня, я ведь мог тебе помочь? — Да ладно тебе, — посмеявшись, ответил Тсунаёши с беззаботной улыбкой. Так как его родители – оба колдуны, он с самого детства много чего знал о мире и устройстве общества. Знал, что эти дети задирают его, потому что считают его чужим. И, парадокс, он действительно не такой, как они. Ему стоит только возрадоваться, что времена, в которые людей жгли на кострах, давно остались позади. — Ты только что назвал меня терпилой. — Я твой самый страшный враг, — неожиданно произнёс Хибари-сан совершенно серьёзным голосом. — Что? — тут же переспросил Тсунаёши, и в этот момент его сердце подпрыгнуло. К чему только что была эта непонятная фраза? И почему голос звучал так, словно друг находился под мраморной крышкой гробницы, что была помещена где-то под три метра под землёй? — Я говорю, не хочешь выйти в коридор? — глядя на него со скептицизмом, сказал Хибари-сан. Наверняка он думает, что друг снова его не слушает, витая в облаках. А голос его снова стал нормальным. Может, ему показалось? Но что-то слишком много подобных видений за сегодняшний день. Тсуна заторможено кивнул, и они вместе прошли в коридор под аккомпанемент какой-то возмущённой болтовни Хибари-сана — этому человеку не всегда обязательно убеждаться в том, что тот, с кем он разговаривает, действительно его слушает. Это было больше похоже не на беседу, а на эгоистический монолог, и сейчас, пожалуй, эта черта его поведения пришлась даже кстати. Тсунаёши молчал и пытался анализировать ряд странностей, произошедших за сегодня. Всё начало казаться ему подозрительным – хурма, похожая на истекающее кровью сердце, эти странные слова, которые он слышит вместо тех, что говорит на самом деле собеседник…Даже утренний разговор Киоко с Каной, невольно подслушанный им, вызывал определённые подозрения. Кроме того, ему казалось, что кто-то смотрит ему в спину и…смеётся, усмехается. Кто-то словно подшучивает над ним, но не переходит пока ни к каким решительным действиям. Пока размышлял, Тсунаёши не заметил, как в коридоре столкнулся с некой хмурой особой — то ли девушка задела его плечом, то ли это он виноват, она споткнулась, моментально поправляя причёску, как истинная девушка. Тсунаёши хотел извиниться, но стоило его растерянному взгляду столкнуться с затуманенным взором её карих глаз, он позабыл всякие слова. «Её глаза…пустые?» — испуганно подумал Тсунаёши-кун. — Помнишь меня? — пролепетал её тонкий голосок, и не успел мафиози остановить её, как та снова убежала, всячески спотыкаясь по пути. А Тсунаёши прямо почувствовал, как по его телу пробежался холодок. — Тсуна? — А, да? — мафиози как-то запоздало откликнулся на зов друга, неотрывно следя за убегающей девочкой, постепенно скрывшейся в толпе спешащих на занятия школьников. — Пойдём по классам? — поднял бровь Хибари, и лицо его было немного озадаченным. Друг беспокоился о нём. — Зачем? — всё никак не мог понять мафиози, отчего-то растерявшись. — Мы же только вышли… — Думаешь? Пока мы с тобой разговаривали, пришло время занятий. — Разговаривали? — нервно усмехнулся Тсунаёши. Этот пустой монолог Хибари-сана вряд ли можно было назвать «разговором». — Да, конечно. Он пролепетал это и поплёлся в сторону своего кабинета — они с Хибари-саном были ровесниками, но учились в разных классах. Он шагал к кабинету, в котором у него должен быть урок, и у него было такое чувство, словно он что-то забыл. Как будто у него в голове только что была некая тревожная мысль, отображающая что-то важное, но мысль эту он забыл. Тсунаёши забыл подумать о чём-то и теперь пытался вспомнить по пути к двери. Однако когда он схватился за ручку, он, наконец-то, вспомнил. «Неужели могло пролететь так много времени?» Думая об этом, он машинально потянул ручку двери, из-за чего, не ожидая, что так получится, влетел в кабинет и неуклюже свалился на пол. Конечно, это его появление мало отличалось от остальных, таких же неуверенных и неловких, но всё равно было неприятно. Он стряхнул с себя пыль и грязь, собравшуюся на полу, пробурчал что-то непонятное и с задумчивым взглядом отправился на своё место, которое было рядом с партой идола школы, Киоко-чан, и за две парты до того странного курящего проходимца, которого он сегодня встретил. Кстати говоря, по какой-то причине проходимец в класс так и не зашёл. «Неужели он не смог освободиться?» — с долей беспокойства (Тсунаёши, всё же, человек хороший) подумал парень, тупо всматриваясь в парту невидящим взглядом. В школе для нормальных людей Тсунаёши был учеником скверным. Ему не нравилось изучать алгебру, но нравилась геометрия. Он не мог учить ни английского, ни немецкого, но с детства говорил на латыни, как на своём родном. Литература ему не нравилась, в японском он путался, на физкультуре просиживал штаны. В общем, домой он приносил оценки, соответствующие его обучению, но родители на эти цифры даже не смотрели — им было совершенно безразлично, как их сын учится в нормальной школе. Куда важнее были его успехи в магии и колдовстве — вот, на что всегда смотрели его родители. И они гордились своим сыном! Тем не менее, в классе было необычайно тихо. Мел стучал по доске, и учитель что-то писал. Может, он и говорил что-то, но Тсунаёши, весь день которого был как будто в неком трансе, слышал только неразборчивое бурчание. В общем, было так тихо, что можно было слышать шелест листов тетрадей и звук скольжения ручек по бумаге. То было затишье перед бурей, и на душе Тсунаёши, который в принципе не хотел никаких бурь, было как-то тревожно. — Ab ovo, — слышалось Тсунаёши, который всё пытался уловить речь учителя. От скуки, естественно. Тсунаёши даже шедевров в тетради делать не способен — он сбегал с уроков рисования. По тому обстоятельству, что кабинет изобразительных искусств находился на втором этаже, можно было понять, насколько ему не нравился этот предмет. Мафиози постарался напрячь мозг, но результатом этой сумасшедшей попытки собрать все силы в кулак стало то, что его живот пробурчал, точно кит, и он слюной изо рта накапал на парту. Последнее вообще вышло крайне неудобно. — Aeternae veritates… «Подождите-ка» — очнулся Тсунаёши. Эти бормотания были весьма странными. Да и почему бормотания? — Consensu omnium…

«Это же латинский!»

Когда мысль эта высветилась в голове мафиози, у рядом сидящей Киоко-чан упала ручка. В этот момент одновременно произошло несколько событий: от учительского мела со стуком откололся большой кусок, у Тсунаёши зазвенело в ушах, а царапина, оставленная демоном на его губах, как будто вспыхнула огнём, опаляя Тсунаёши жгучей болью. Он на автомате наклонился, чтобы помочь девушке достать ручку с пола, и она наклонилась одновременно с ним. Они оба схватились за ручку, он поднял глаза на её лицо, и взгляд его упёрся в пустые ореховые глаза напротив. — Скучал по мне? — она говорила своим милым голоском, но так мстительно, что можно было понять — перед ним не человек. В неё вселился дьявол. По тому, как болел шрам на губе, Тсуна сразу понял, какой конкретно дьявол в неё вселился, поэтому предпринял самое логичное действие — бежал. — О, неужели ты не хочешь поиграть с нами? — спросил дьявол в её обличии, когда Тсунаёши отбежал к краю доски. — С нами? — с ужасом переспросил он, и теперь там, в начале класса, он мог полностью осмотреть обстановку. За партами сидели люди, все, как один, уставившиеся на него своими пустыми глазами. Они не были похожи на глаза людей. По крайней мере, живых. — Dominus*, — прошептал Тсунаёши. Но сейчас было совсем не время для того, чтобы поддаваться своим эмоциям и столбом стоять на месте! Он цокнул, схватил мел с полочки у доски и рванул прочь из кабинета, за спиной слыша злой смех Реборна в теле Киоко-чан. — Разве не грубо — бросать даму во время разговора? — слышал он громкий женский голос. — У дамы ничего не болтается! Тсуна был опытным колдуном, поэтому он точно знал — ни в каком бою против сильнейшего демона у него просто нету шансов. Поэтому лучший способ выжить — не начинать никаких боёв. Но было также ясно, что демон отступать, в отличие от колдуна, явно не намерен. Он устроил целое представление ради него, вместо того, чтобы просто убить. В таком случае прятаться и бежать от него совершенно бесполезно, а следовательно, избавиться от демона сейчас было жизненно необходимо. И если сделать это путём сражения не представлялось возможным, оставался только один способ — изгнание, экзорцизм. Обычно это происходит с помощью молитвы — воззванию к силам света, что противоположны природе всякого рода демонов, с просьбой дать сил на то, чтобы искоренить зло. Но мафиози, как существо, пользующееся силами тьмы, не может просить помощи у Господа. Казалось бы, не к Богу, так к Дьяволу, но это выглядело бы довольно странно. Он, получается, просил бы тёмного владыку отозвать, забрать своего слугу и выглядело бы это примерно так: «Он обижает меня, будь добр, забери». Между тем, когда священнослужители просят помощи у Бога для того, чтобы изгнать демона, это выглядит уже по-другому — «дай мне сил, дабы творить от твоего имени добро на земле грешной». Но колдуны нашли выход. Нужно потратить какую-то часть своей души и произнести заклятие, и только тогда, когда маг пожертвовал чем-то важным, ход событий сможет повернуться. Ни в светлой, ни в тёмной практике нет такого, чтобы нечто совершалось без какого-либо пожертвования — без равноценного обмена между сторонами. Если ты просишь удачи у Господа, после выполнения этой просьбы нагрянут дни несчастья. Если ты просишь у Дьявола знаний и силы, будь готов отдать за это душу. Душой можно пожертвовать по-разному — можно отдать её часть, а можно впустить в неё тьму, чтобы стать таким образом сильнее. Когда человек впускает в себя тьму, он делает один из нескольких шагов к погружению в тьму абсолютную — ту, с которой все демоны рождаются, теряя возможность познать когда-либо блаженство. И сделать это очень сложно — нужно духовно и умственно себя измучить, чтобы открыть двери для невероятных способностей. Заклинанием колдун накладывает на демона проклятие, бросая ему не силовой, а духовный вызов. Здесь оппоненты соревнуются в силе воли, и только если желание колдуна изгнать демона сильнее желания того совершить злодеяние, тот покинет поле боя. Также в изгнании демона может помочь некий сильный поступок — тот, что приводит к риску смерти его одного или нескольких людей, к разрушению могущественных систем. Таким образом, если в светлой практике это избавление от демона называется «изгнанием», то в тёмной оно называлось «проклятием». И вот беда, почему-то у всегда превосходящего всякие ожидания в области магии Тсунаёши именно изгнание демонов получалось очень плохо. Он выбежал на площадку, где поутру собираются ученики, и, проскользив на скрипящей резиновой подошве по гладкой плитке, очертил мелом ровный круг. Не то, чтобы он нужен был при изгнании демонов обязательно, но тот помогал поддерживать довольно мощный барьер. Круг служил не главным элементом образования защиты, а лишь методом поддержки. Круговой формой можно поддерживать не только разновидности защитной магии, но и другие виды колдовства и какого-либо духовного посыла. Круг — средство поддержания, а не образования. — О, вот ты где, — произнёс демон, догнавший его в теле Киоко-чан. Тсунаёши с тревогой смотрел в пустые глаза, решаясь на отчаянный шаг. Он учился экзорцизму на тёмных духах, чертях и низших демонах, и даже с ними у него ничего не получалось, как будто он что-то делал неправильно. Его мозг отлично понимал, что сейчас просто невозможно изгнать демона такого уровня, как Реборн, но желание жить подталкивало его к безрассудным поступкам. В конце концов, что ему оставалось делать? Закрыв глаза, он сосредоточённо произнёс: — Ad fontes. Как только эти слова тихим голосом были произнесены, могучие, но лёгкие потоки ветра всколыхнули всё вокруг. Взгляд демона стал серьёзным, он немного прищурил не свои глаза. — Читаешь заклятье? — поднял он бровь, а Тсунаёши всё шептал слова, не останавливаясь ни на секунду. — Думаешь, хоть один человек сможет проклясть такого демона, как я? Он пытался воздействовать словами на эмоциональный план колдуна, но у него, правда, ничего не вышло – воля Тсунаёши не пошатнулась. Тем временем, демон злился. Не то, чтобы он волновался, что какой-то человек сможет справиться с ним. Просто этот самый человек невероятно бесил его. Демон лишь взмахнул рукой, и огромный силовой поток обрушился прямо на колдуна. Он рассчитывал на то, что мерзавца отнесёт к ближайшей стене, но поток отразился от невидимого барьера, поддерживаемого кругом, и, вернувшись к демону, развеялся, словно его не было. Тот прищурил глаза. — Absque omni exceptione. Проклятье — другой вид борьбы, людской закон. Любой закон не может им являться, если его с лёгкостью можно нарушить, и демон не может противостоять людскому закону в человеческом мире. И если тот гласит «только тот, желание которого победить будет сильнее, выиграет бой», значит, выиграть бой можно только показав, насколько сильно его желание. Иначе демон не сможет победить человека. Демон в обличие миловидной девчонки зловеще усмехнулся и развёл руками. — Если ты хочешь поиграть, давай поиграем. После этих слов вокруг выстроились массивные силуэты древних городов, созданных из сгустков кромешной темноты. Тёмная энергия настолько плотно осела в пространстве, что становилось трудно дышать — тьма вливалась в его лёгкие, застилала взор, заставляла дрожать его руки, и никакой барьер не мог бы справиться с этим. Становилось холодно, и тревога пробиралась в его сердце, тьма щекотала его кожу, и некие неопознанные им жуткие тёмные создания шептали ему на ухо тексты на неизвестных ему мёртвых языках. От них исходил непонятный запах и смертельный холод, как будто он находился в склепе, но не смотря ни на что колдун трясущимися от холода губами продолжал шептать, закрыв глаза. Внезапно он почувствовал жар и услышал треск от пламени. Но самое главное – ему начали слышаться голоса. Не голоса странных тёмных существ, знания о которых только демонам подвластны, это были голоса людей. Людей страдающих, матерей, поющих для мёртвых детей, женщин, поющих последнюю песню. Тсунаёши открыл глаза и всё это предстало пред его взором. Чёрные башни готических соборов высились над столбами пламени, а из него торчали полуобгоревшие трупы. Нежная кожа женщин постепенно выгорала, из глаз текли слёзы, но они всё равно пели, и их голос был нежен. Это были песни, полные страха и отчаяния, скорби, это была высшая степень мастерства того, кто родился прямо там, в Аду. И это был самый большой страх Тсунаёши. Маленький и слабый человек с самого рождение больше смерти боялся огня. Наконец, что-то щёлкнуло, и демон усмехнулся, понимая, что сила воли Тсунаёши-куна совсем угасла. Мальчик смотрел на него испуганными, шокированными глазами, из которых текли слёзы, и буквально не мог вымолвить ни слова. Демон, понимая, что барьер исчез и круг из мела отныне бесполезен, с победоносной улыбкой шагнул вперёд. На пальцах девушки выросли острые чёрные шпили, а мафиози забыл, как нужно дышать. Он впервые видит нечто такое, никогда прежде он не видел столь высокого уровня владения магии, невероятной эффективности использования всего потенциала сил тьмы. В этот момент он восхищался демоном. Но как бы ни было сильно его восхищение, в нём по-прежнему сильным было невероятное желание жить. Он понимал, что демон выиграл духовный бой, а кроме этого способа сражения у него ничего не оставалось. Он же не мог сражаться магией вне закона человеческого, когда его оппонент несоизмеримо сильнее него. Ведь всё, что только что происходило, не было иллюзией. Это совершенно другой уровень материального. - Ab imo pectore**.