II том. I know you so well

            Поверить трудно, как может измениться, перевернуться все разом в одно мгновение. Даже представить иногда бывает трудно то, что ты можешь ошибиться, сесть в лужу или просто серьезно облажаться. Как же тогда исправлять ошибки, совершенные тобой во вред другим, но случившиеся по случайности? По обыкновению все бывает просто, но не в этот раз, не в это время и не при этих обстоятельствах. Даже при обстоятельствах, что произошли по ошибке, бывают огромные неприятности, сопровождающиеся упадком самооценки, превышенным страданием и иногда большой бесконтрольной яростью. Остановить поток последней бывает трудно. Подобно урагану, превышенная ярость может снести всё. Если она захочет снести что-то, она это сделает, потому что она может.       Если говорить о такой эмоции, как ярость, можно убедиться в том, что пока она не затронула бедных Карму и Нагису, но это пока. Даже они не знают, что может случиться через минуту, три, пять, час, два. Они знают, что значит паника, поэтому они ее не создают. Они знают, что такое терпение, поэтому они ждут. Ждут как не в себе, стараясь сдержаться, чтобы не овладеть чувствами, такими же бесполезными, как их нынешняя жизнь. Они знают, что если не возьмут себя в руки, на смену этому придут ужасные последствия. Сходить с ума совсем не входило в их планы. Но это пока.       На улице было тихо. Осень старалась показать всю свою красу, на которую толком не обращали внимания. «Жарко, как летом. Тепло, как весной». Карма неожиданно для себя вздрогнул и заёрзал на железной скамье, вспомнив слова, давно им услышанные. Вспоминать о них в эту пору, как раз то, чего ему и не хватало. Он немного успокоился. Но лишь на секунду. Потом вновь начал вспоминать что-то теплое, что точно согреет его скомканную истерзанную душу. И вдруг перед его глазами возникло лицо. Её лицо, и тогда паника начала нарастать. Будто увидев кошмар наяву, он начал проклинать себя за то, что хотел успокоить себя таким способом. Её улыбающееся лицо, та наивная, но искренняя улыбочка, которую он хотел стереть в эту же секунду, резала по живому, будто уже зная, где именно нужно, чтобы было больнее.       Пока Карма начал постепенно уходить в себя, его друг даже не желал думать об этом. Скорее, ему было некогда к этому хоть как-то относиться, поэтому он просто сидел, слушал звенящую тишину. Он прислушивался к каждому звуку: скрипнула дверь на этаже, неподалеку говорят врачи, мужчина кашляет в руку, скрипя своими ботинками. Последний будто специально привлекает чужое внимание, стараясь создать ещё больше противных звенящих звуков своей обувью. Либо же, наоборот, старается ходить как можно аккуратнее и правильнее, чтобы такого надоедливого звука не возникало. Каким бы человек этот ни был, Нагиса не считает его таким уж надоедливым. Ему сейчас вообще ничего надоедать не должно.       Минуты казались часами, а часы вечностью. Становилось жарче. Прошло несколько часов с тех пор, как сюда привезли пострадавших. Запах в коридоре был довольно противен, не вызывал доверия. Пахло медицинскими препаратами, притупляющими запах этилового спирта, к которому смогли бы привыкнуть многие. Затем к запаху присоединился вкус горечи во рту. Теперь было душно и до жути тошнило, будто весь мир был против парней, которые всего лишь хотели жить обычной жизнью. Они даже думали, что это им всё кажется, что они просто преувеличивают, но в глубине души всё же знали, что это было не так.       В коридоре, освещенном настолько сильно, что казалось, легче будет выколоть себе глаза, становилось всё труднее держать себя в руках. С каждым протяженным стуком в груди, снаружи всё робело. Свою слабость никому не хотелось показывать даже в такой ситуации. Постепенно стук в груди слабеет, на место его приходят шаги. Шаги быстрые, уверенные в себе, бьющие каждым касанием о плитку, словно в унисон. Почему-то эти шаги напрягают сильнее, чем любые другие звуки, которые парни слышали ранее.       Дверь начала открываться с редчайшей аккуратностью. Она поддалась сразу. То были сильные руки, сильная хватка, привлекающая, наверное, не одну женщину. Но повсюду всё помутнело. Карасума приехал довольно давно. Бывший учитель также сделал всё возможное, чтобы начать штурм заброшенного здания как можно скорее, но профессиональнее. Серьезность его лица никогда не выдавала ничего хорошего. Она вообще ничего не выдавала, иначе то был бы не Карасума, то бишь какой-то другой агент в правительстве. Но даже у Тадаоми есть свои секреты, которые он пытается скрыть за своим хладнокровием. С небольшим комом в горле, с неподдельным расстройством в голосе, он решил начать первым:        — Мне очень жаль, — он смотрел на своих бывших учеников и старался что-то разглядеть в них. Тоска и отчаяние в их глазах показалась с некой заинтересованностью. Будто она желала завладеть ими очень давно. — Нам нужно, чтобы вы вскоре смогли дать нам показания по поводу данного происшествия, сегодня я оставлю вас, — и снова строгой и уверенной походкой, но уже обратно, Карасума направился выходу.        — Я готов винить себя за произошедшее сколько душе моей будет угодно, — Карма вдруг начал говорить. Карасума удивленно посмотрел в сторону парня. Нагиса даже не думал, что его друг вообще способен сказать хоть что-то за этот тяжелый день, который днём было назвать трудно. — Но даже если то будет моя вина, она будет не только моей. Вы знаете о чем я говорю, — Акабанэ заметно побледнел. Он смотрел на бывшего учителя исподлобья, излучая ауру явно не самую добрую, скорее совсем наоборот.        — Я… — Карасума неожиданно, но явно заметно занервничал. Если бы не его профессиональность и трепетное терпение, то с него бы явно градом посыпался пот в ту же секунду. Он не испугался молодого парня, он испугался за явные грехи, недочеты, которые он явно упустил.        — Вы хотите сказать, что я не прав? — настолько настойчивым Карма не чувствовал себя еще никогда. Он был неудержим, но он сдерживался. Он смог подорвать что-то в учителе, но не мог точно убедиться, что он испытывает.       Подобные чувства можно испытывать в разных случаях: ему жаль, что он не смог защитить своих учениц, либо же он испугался демона, что смотрит на него исподтишка, либо, будто сейчас сломавшись, он и подумать не смог о том, что его будет обвинять какой-то малек. Много причин было его нервозам, но что именно испытывал Карасума в тот момент, знает только он.        — Не стоит разговаривать так со старшими, — Карма громко цокнул и, лязгнув зубами, облокотился о спинку скамьи, стараясь прилечь на нее поудобней.       Ирина, пришедшая сюда случайно, но вовремя, закончила начинающийся конфликт. Карма и не собирался продолжать дискуссию, а лишь решив пробить некий «панцирь» Карасумы, тут же отбросил эту идею после прихода Елавич. Она не должна была лезть куда не следовало, но всё равно бы никого не послушала.       Ирина рассматривала парней несколько минут, стараясь уловить их взгляды на себе. Она жаждала этого, словно голодное животное, требующее внимания, но всё было без толку. Каждый был погружен в свои мысли. Никто не хотел любоваться на всю ту же красивую стройную фигуру, личико, ярко голубые глаза, светящиеся маленькими огоньками, пухлыми губками и необычайный, присущий только ей, шарм. А ее одежда сражала наповал всех мужчин, в хорошем смысле. Красные туфли на платформе, капроновые колготки, обтягивающие ее длинные стройные ноги, черная юбка до колен, ставшая одним из ее первых помощников для преодоления старого извращённого стиля. Черная шифоновая рубашка подходила к ее золотым сережкам и ожерелью. Последнее, кстати, нередко путалась в ее роскошных густых светло-желтых волосах, поэтому она стала собирать их.        — Мне пора идти, — Карасума серьезно посмотрел на Елавич. Женщина кивнула.       Тадаоми уже собирался выходить, как вдруг услышал глухие шаги, казалось, уже давно в той стороне было всё тихо и оттуда уже никто никогда не выйдет. То была операционная, где так долго и упорно пытались помочь Лире и Каяно. Все притихли. Начали вслушиваться. Шаги внезапно оборвались, но зато был слышен топот. Кто-то явно бежал по коридорам, сбивая все на своем пути. Через несколько минут топот стал громче, оглушая мертвую тишину, стоящую на роковом этаже, этаже, где должно поменяться все.        — Мы прибежали, как только узнали, — Рио вбежала первая, сшибая тяжелую дверь. Для нее она не казалась какой-то сложно открываемой, она не замечала такие мелочи. За ней стояло несколько человек, включая Хинату, Исогая, Кирару, Яду и Фуву. — Думаю, остальные тоже скоро подтянутся, — Накамура быстрым шагом направилась к парням и грустно на них посмотрела. Решив промолчать, остальные лишь уселись напротив них и стали ждать.       На улице было туманно. Свет тускло пробирался в коридоры, подкрадываясь к другим незаметно, но свет ламп не давал ему ступить туда, где светит он. Получалась некая борьба за существование, где побеждал сильный, мощный, уверенный в себе, то бишь яркий. Замечая подобное явление, Нагиса постепенно начинал понимать, что ему подобное до жути знакомо. Он будто почувствовал некое чувство дежавю, которое не приходило к нему годами, ему не пришло в голову как-то отреагировать на это. Потеряв свои эмоции за одно лишь мгновенье, он убедился, что больше не готов вообще что-то испытывать, если ее не будет рядом с ним. Он поставил себе некую преграду на пути к нормальной жизни. Всё начинает разваливаться со временем тяжких дум.       Дверь вновь неожиданно открылась. Шагов в операционной не наблюдалось, а на дверь, в которую впускали других посетителей и просто зевак, смотреть не хотелось. Парней, мягко говоря, не волновало, кто и что оттуда выйдет и придет. Они наблюдали лишь за самой главной, но самой опасной дверью — операционной. Все переживали за девушек, которые пострадали, оказавшись в такой непростой ситуации, но эти переживания не могли бы сравниться с теми, что испытывали Карма и Нагиса.       Фигура, вошедшая через дверь, быстрым шагом направилась в сторону остальных. Подойдя к двери операционной, парень лет девятнадцати посмотрел в сторону выжидающих. Черные глаза его блестели, поглощая всё, что только можно было. Черные волосы были длинными, но не уложенными. Его лицо было точно фарфоровое, так как кожа была белой и гладкой. Аура была до одури невозмутима, хотя иногда можно было заметить неподдельное беспокойство, но лишь на мгновение. Потом лицо вновь представало камнем, лежащем словно на кладбище, холодным и забытым.       Мальчик был одет в бледно-белую рубашку. Черная куртка, небрежно висевшая на его плечах, придавала ему явно взрослый, даже бунтарский вид. Кремовые джинсы и темные ботинки подкрепляли его образ какого-то школьного хулигана. Он неожиданно повернулся и осмотрел всех окружавших его людей. Незаметно закатив глаза, он подошел к стенке и оперся на нее всем своим телом. Его длинные пальцы беспорядочно терли рукава. Каждый бы догадался, что волнения он испытывал неимоверные.       Часы надоедливо тикали над дверью. Гробовое молчание настигло абсолютно всех. Лишь народ, стоящий где-то на других этажах, не знал, что происходит на четвертом этаже. Постепенно в коридор начал заходить сквозняк. Стало легче дышать, хотя волнения не поубавилось. Девушки, сидевшие вместе на одной скамье, осматривали пришедшего недавно парня с каким-то особым любопытством. Его фарфоровое лицо даже не поворачивалось в их сторону, будто это было и не нужно. Парень замечал их взгляды на себе, но не подавал виду, фокусируя свой взгляд иногда на часах, а иногда даже просто отворачиваясь, чтобы случайно не посмотреть в их сторону. Но он не был женоненавистником. Женского внимания ему было достаточно. Его смущала лишь не подходящая ситуация для знакомства. Но девушки, которые уже вот-вот собирались спросить молодого человека, кто же он такой, вовсе не собирались знакомиться из личных, а то и романтических побуждений.       Фува неожиданно для себя решила, что время для расспросов пришло, но не успела собраться с мыслями. Врач резко и неожиданно открыл главную дверь. Выйдя с какими-то документами, он оглядел присутствующих и громко выдохнул. Все заволновались ещё сильнее, хотя выдох врача не предвещал ничего плохого, скорее затяжную усталость, которой одаривала его работа. Он откашлялся и посмотрел в свои бумаги в руках. Поправив очки, он будто специально старался накалить и без него ужасную ситуацию.        — Обе девочки живы, так что переживания в сторону, — врач был довольно стар. По его лицу можно было и не понять, сколько он пережил здесь, в этом ужасном месте, которое может травмировать любого. — Но это не значит, что проблем в будущем не возникнет, они пока в коме. Неизвестно, что может случиться, но пока всё позади. Есть ли здесь родственники или опекуны пострадавших?       Тогда точно было неизвестно, что испытали Карма и Нагиса. После услышанного было невозможно утвердиться в их эмоциях. Девушки были просто счастливы и, стараясь не разрыдаться в любую секунду, обнимали усатого доктора, который обрадовал их такой неопределенной новостью. Но Карма и Нагиса, правда, сняли с себя тяжелый груз, который тащил их словно якорь на самое дно. Не полностью, но они обрели какое-никакое спокойствие. Кома тоже не являлась для них каким-то успокоением, но они точно знали, что рано или поздно они вновь увидят их улыбающиеся лица.        — Я прихожусь младшим братом Лиры Ошигами, — незнакомец вдруг подался вперед и подошел к врачу. Он замечал, насколько быстро менялись лица окружающих из-за его слов. В душе он чувствовал что-то особенное в тот момент. Зная, что никто даже не догадывался о его существовании, он жаждал подобных, не скрывающих своего шока лиц. Парень чувствовал себя зависимым, когда понимал, что уже заигрывается, но постепенно, он и не думал останавливаться.        — Очень хорошо. Я готов вас осведомить о куда большей информации, — врач покопался в своих бумагах, разыскивая там что-то полезное.        — ЧТО?! — крикнула толпа, собравшаяся здесь раньше него. Никто не знал о существовании родного брата Лиры. Никто также не знал о том, что она не скрывала это намеренно.       Карма не знал, что чувствовать в тот момент. Он был уверен в том, что Лира его не предупредила, потому что не представлялось случая. То было правдой. Карма даже не задумывался спрашивать о родственниках, что у нее есть, помимо родителей. Когда же речь заходила о семье в целом, Ошигами меняла тему разговора настолько незаметно, что даже Карма этого не замечал. И хотя брат ее был не похож на нее саму, Акабанэ чувствовал схожесть, пусть и не такую заметную.        — Кто из вас Карма Акабанэ? — парень говорил на английском. Было понятно, что японский он не знает. Услышав свое имя, Карма быстро встретился с ним взглядом. Их взгляды были даже похожими чем-то: такие непредсказуемые, изнуренные и до боли жалящие. Они могли бы стать хорошими друзьями, если бы не обстоятельства. — Я подойду и обсужу с вами все загвоздки, что присутствуют, но позже, — взгляды разошлись, когда парень посмотрел в сторону врача. Мужчина кивнул головой, показав пальцем на свой кабинет.       Парень вновь смело посмотрел в сторону Акабанэ. Убедившись, что тот смотрит на него, он мотнул головой, показав в сторону выхода, и сам направился туда. Красноволосый не стал медлить. Встав со скамьи, он направился вслед за ним, убрав руки в карманы.       Шли они довольно долго. Все посторонние оглядывались и обсуждали Карму за спиной. Оно было и не удивительно. Весь потный, местами грязный и потрепанный, он шел, стараясь не показывать свой осуждающий взгляд другим. Стиснув зубы, он старался не вспоминать о ранах, что были у него по всему телу и о том, как он выглядит в целом. Убедившись, что смотрит лишь вперед, он гордо выровнялся и стал идти поживее. Но его силы уступали силам того, кто шел впереди и вел его прямо в сторону выхода из больницы. Иногда даже не замечая того, что в глазах понемногу мутнеет, он старался привыкнуть к этому, будто это тот самый эффект, который должен был появиться давно.       Когда он вышел наконец на улицу, к его лицу прильнул холодный воздух. Было почти четыре утра. Все постепенно начинает просыпаться. Даже птиц и сверчков в такое время бывает слышно с такой отрадой, что кажется, будто в жизни ничего больше и не нужно. Токио пропитался городской суетой, поэтому птиц и сверчков здесь бывает трудно уловить, тем более в таком-то месте. Карма вкушал все эти звуки, проводил их через себя и не хотел отпускать.        — Не знаю с чего даже начать, — грустно сказал брюнет, опустившись на деревянную скамью. — Не думал, что все обернется таким образом.        — Я тоже, — Карма обреченно вздохнул. Он вспоминал о ней, даже когда видел совершенно другое лицо перед собой. Это его расстраивало.        — О моем существовании не знал даже ты, — на лице проявилась незаметная ухмылка, но она быстро исчезла. Акабанэ напрягло такое замечание. — Не переживай, это я попросил ее обо мне не говорить. После одного рокового случая, о котором ты естественно уже знаешь, мы не готовы были рисковать.        — Так значит, сейчас ты расскажешь мне обо всем, о чем не знаю я? — этот вопрос Карма явно задал с риторической ноткой, так как он опустился на скамейку возле младшего брата Лиры и уже готов был слушать.