В интересах демографии

      Из гаража Серёжа вышел только через два часа. Усталый, помятый и жутко довольный. Заниматься любовью (назвать сегодняшнее действо «трахом» у Сергея язык не поворачивался) на ясную голову оказалось удивительно приятно. Он не чувствовал такого бешеного желания как во время течки, но неспешные нежные касания и поцелуи приносили такое удовольствие, что Серёжа позабыл всё на свете. И сердце в груди замерло, фигурально выражаясь. Как в детской песенке, которую они на музыке в шестом классе учили. Вот настоящие крылатые качели, когда уже не понимаешь, где небо, где земля, и весь мир умещается в одном человеке, чьи ритмичные толчки внутри дарят ощущение невесомости и полёта.       — Приходи завтра, рисунок будет готов, — сказал Элек на прощание.       — Приду, — широко улыбнулся Серёжа.       А вечером перед сном ему вдруг очень захотелось услышать голос Эла. Сергей долго колебался: звонить-не звонить? Потом подумал, что «ночь, проведённая вместе» — всё же «повод для знакомства» и позвонил.       — Привет, — голос Эла как будто излучал тепло.       — Привет! Я это… ну… спокойной ночи пожелать, вот.       — Я тоже очень хотел тебя услышать, но боялся, что ты уже спишь, — Серёжа чувствовал — Эл сейчас улыбается. — Я жду тебя завтра.       — Ага, после школы сразу. Ну, пока тогда.       — До свидания.       Когда на следующий день Сыроежкин, как и обещал, зашёл в гараж, то даже «Привет!» не успел договорить. Так и замер с открытым ртом. На противоположной стене висела картина. Да, именно Картина! Сергей чувствовал себя словно Дориан Грей, очарованный собственным портретом авторства влюблённого в него художника.       — Ты… ну… круто же! А говоришь — не художник!       Обнажённый парень на картине сидел в расслабленной позе лицом к зрителю, подогнув одну ногу под другую и опирался локтем на спинку дивана, другая рука лежала на бедре, ненавязчиво прикрывая пах. На манер мальчиков Генри Скотт Тука. Но в отличие от работ Тука, мальчик с картины Электроника смотрел прямо на зрителя и лукаво ему улыбался, заставляя смотрящего буквально тонуть в потоке своей незамутнённой чувственности.       — Тут что, и стекло было? — Серёжа не сразу сообразил, что бумажный лист не просто вставлен в паспарту (где только Эл его взял), но и имеет вполне приличный плоский багет (наверно сам из здешнего хлама сделал). И вдобавок ко всему под стеклом.       — Нет, конечно. Я его сегодня утром купил, оно противобликовое.       — О-о-о… — всё что смог сказать Сыроежкин. — Только это… его ж нельзя так оставлять. Неудобно как-то. Вдруг кто увидит, — засомневался Серёжа.       — Не бойся. Смотри, — тут Эл опустил рулонную шторку, закреплённую над портретом, которую Серёга сперва и не приметил. — Вот, кому не надо — не увидит, а я смотреть буду. Пока тебя нет.       — Я теперь точно сто лет проживу и стареть не буду! — мечтательно произнёс Сыроежкин.       — Только меня не убивай*, я тебе ещё пригожусь, - мурлыкнул ему на ухо Эл и потянул Серёжу на диван.       С тех пор Серёжа каждый день пропадал в гараже. С Элеком было очень интересно, они вообще прекрасно ладили и ни разу не поругались за всё время, не то что с Гусём. «Наверное, это и есть любовь», — думал Сыроежкин. С Гусём они теперь вне школы виделись редко. Макар усердно тренировался, потом были соревнования, а потом он взялся за учёбу, потому что скоро экзамены, а он ещё в десятый класс хочет. Каждый раз, пересекаясь с Гусевым, Сыроежкин не мог отделаться от ощущения, что в груди у него что-то сжимается, болит и тянет. Макар словно запустил невидимый крюк куда-то под рёбра Сыроежкину и теперь, проходя мимо, специально за него тянет, причиняя боль.       Последний звонок девятые классы отмечали в этом году отдельно, чтобы не совпасть с начавшимися экзаменами. Нарядные ученики стояли на торжественной линейке на школьном стадионе, с серьёзными лицами слушали поздравления и напутствия школьной администрации и ждали, когда всё это уже закончится. Серёжа тоже стоял. В костюме и галстуке. Было жарко. Гусь, как видный спортсмен, что-то вещал в микрофон о важности физкультуры и спорта под одобрительные кивки директрисы и физрука, Серёга его не слушал. Наверно микрофон плохо работал, звуки голоса Макара доносились словно через слой ваты. Да ещё солнце это и писк какой-то тонкий в ушах. Неужели здесь комары? Но Серёге это было уже не важно, его больше интересовала надвигающаяся прямо на него рыжая беговая дорожка школьного стадиона.       Потом она исчезла, а перед глазами возникла гусевская физиономия с безумными глазами, беспрерывно что-то говорящая. Она закрывала Серёге солнце, это было хорошо, он даже улыбнулся.       — Ну слава Богу! Очнулся! — Сыроежкин наконец начал разбирать речь Макара. — Лежи не дёргайся, вдруг сломал чего или сотрясение?       Сыроежкин лежал на земле, под головой у него было что-то мягкое. Над ним склонился Макар, придерживая руками его голову и щупая пульс на шее. Вокруг галдела толпа выпускников и учителей, решали вызывать ли скорую или всё обошлось.       — Да нормально всё, я перегрелся просто, — Серёжа окончательно пришёл в себя и встал. Не без помощи Макара, разумеется.       — Всё, я домой его отведу, — оповестил собравшихся Гусев. — Если надо, там врача и вызову, — и тихонько повёл Серёгу к дому.       Уже позже Сыроежкин увидел как всё было. И как Макар Гусев, толкая речь о пользе регулярных тренировок и здорового образа жизни, проиллюстрировал свои слова делом. Сейчас же все всё снимают, а потом выкладывают в интернет. Вот и тут: торжественная линейка, бла-бла-бла, слово предоставляется, бла-бла-бла, надо заниматься спортом, бла-бла-бла, — в объективе важный Гусь напутствует молодёжь, вдруг он замолкает на полуслове, на его лице отражается настоящий ужас, взгляд устремлён куда-то за снимающего. Камера разворачивается и выхватывает бледного Серёжу, плавно оседающего наземь. И в мгновение ока метнувшегося к нему Гусева. Он смотрит Серёгины зрачки, развязывает ему галстук и расстёгивает ворот рубашки, кладёт под голову свой пиджак. Орёт кому-то про воду. Ему дают бутылку, вокруг уже обеспокоенная толпа, прыскает Серёже на лицо, хлопает по щекам, что-то говорит. Сыроежкин открывает глаза, потом улыбается. Гусь выдыхает. Романтика, одним словом!       — Тебя не тошнит? — спросил Гусев по дороге к дому.       — Сейчас нет, а что?       — А когда тошнило?       — Ну утром. Сегодня. И вчера тоже. Отравился наверно чем-то. К чему ты спрашиваешь? — не понял Сыроежкин.       — А живот не болит?       — Да с чего ему болеть-то? Нет, не болит. Тянет как-то, но не болит.       — Этот… ещё в твоём сарае сидит? — нахмурился Гусев.       — Как бы… да.       — Придётся к нему идти.       — Я сам зайду. Тебе-то зачем? Вы друг друга не перевариваете.       — Не спорь. Идём, — спорить с Гусём — себе дороже, это Серёга за десять лет их дружбы хорошо выучил.       Эл был удивлён, увидев Серёжу не одного, но ничего не сказал и жестом пригласил Макара войти.       — Вот это поворот! — пришла очередь Макара, вытаращив глаза, замереть перед портретом Сыроежкина. Он посмотрел на картину, потом, на Сыроежкина, потом на Электроника, снова на картину, затем опять на Серёгу. Судя по выражению лица, у Гусева ни на секунду не возникало сомнение, кто именно изображён на рисунке. Его мыслительный процесс был занят исключительно определением типа отношений, которые связывали художника и модель. — Значит вот как, Серёга? — выдал наконец Макар. — Ты теперь с ним? — кивок в сторону Электроника. — А мне всё это время лапшу на уши вешал? — Гусев злился, но держал себя в руках.       — Макар, я… Я боялся. Твоей реакции…       — Какой реакции? Что я этого чурбана железного уебу? Брось… Он сам кого хочешь уделает, за ним не заржавеет.       — Что ты не захочешь со мной общаться.       — Таки правильно боялся!.. Не захочу. Потому что у меня тоже чувства есть.       — Мы могли бы продолжать быть друзьями…       — Друзьями?.. Ну да, ты же со мной дружил, пока я сох по тебе и дрочил на твой светлый образ. Как дурак! Хотя почему, как? Дурак и есть! Надо было сразу догадаться, чем всё закончится, как только увидел его! Нарцисс ты херов… Ладно. Я по делу в общем-то пришёл. К твоему… этому… бойфренду. Тьфу!       — Зачем, какие дела ещё у вас? — не понимал расстроенный Сергей. Случилось то, чего он так боялся. Макара он терял…       — Ты посиди, а ещё лучше ляг, отдохни! Эл, пойдём выйдем.       — Говорите здесь! — нервничал Сыроежкин.       — Не боись, никто никого бить не будет. Тихо мирно поговорим и вернёмся через пять минут.       Гусев с Элеком вышли за дверь, Серёга прилёг на диван — ему на нервной почве опять поплохело.       — Короче. Он сегодня в обморок грохнулся. На линейке. И тошнит его по утрам. Может, конечно, Серёга траванулся чем-то, как он сам и считает. И на солнце перегрелся. Но может — и нет. Живот у него, говорит, тянет иногда. У баб такое случается, когда они… того.       Электроник ждал этого момента, но всё равно оказался не готов. Он стоял и с каменным лицом выслушивал всё, что говорил ему Гусев. Наконец отмер и, прокашлявшись, произнёс:       — Я всё выясню точно и сделаю, чтобы всё прошло хорошо. Если наше… предположение подтвердится. Не беспокойся.       — Учти, если с ним что случится!..       — Это и в моих интересах — я люблю его.       — Кто тебя знает. Небось задурил ему голову, он и повёлся. Ладно, я, конечно, свалю в туман, раз я тут третий лишний, но следить за вами буду.       — Я тебе даже облегчу задачу, — устало и даже обреченно сказал Электроник. Новость о самоустранении соперника его не сильно обрадовала. — Буду писать тебе в Контакт, рассказывать чего у Серёжи да как. С фотографиями.       — С чего такая щедрость? — не поверил Макар.       — А сам не догадываешься? Ты ведь тоже — возможная причина Серёжиного недомогания.       — Бля, я и не подумал!..       На следующий день Макар написал Серёге, что после экзаменов уезжает на всё лето в лагерь. Сначала на сборы, а потом помогать тренеру с малышнёй. На добровольных началах. И до сентября его не будет. Так что, удачи тебе, Серёга, в личной жизни, если что — пиши.

***

      И в тот же день Виктор Иванович Громов с Машей, вернувшись после работы в квартиру профессора, обнаружили в кабинете последнего, сидящего перед монитором Электроника.       — Значит, вы всё это время знали где я. И где мой телефон, — вместо «здрасьте» заявил андроид. Было непонятно зол он или ему всё равно.       — Элек! Ты наконец-то решил вернуться, мальчик мой! Я так рад! — решил не скрывать чувств профессор.       — Я не вернулся. Я зашёл поговорить.       — Вот как…       — У меня деловое предложение к вам, — Электроник был предельно серьёзен.       — Даже так, — изумился профессор.       — Вы можете получить омегу. Возможно, беременного. И его альфу. Одного из.       — О… — только и смогли произнести профессор и Маша. Такого они совсем не ожидали.       — Но у меня условие…       — Всё, что захочешь! — быстро отреагировал профессор. Удача сама плыла к ним в руки и её ни в коем случае нельзя было упустить.       — Мне нужны гарантии, что над ним не будут производиться никакие опыты. И ещё кое-что.       — Упаси боже, какие опыты?! Исследования. Сбор анализов, информации, не более того. И если он беременный — оказание необходимой терапии. Да, нужные препараты ещё не испытаны. Так что в некотором смысле опытов не избежать, но это его единственный шанс выжить, ты же знаешь…       — Знаю.       — А какой у него срок, знаешь?       — Думаю, месяца полтора. Если беременность подтвердится.       — Его надо как можно скорее доставить в клинику НИИ.       — Нет.       — Как нет?       — Это вторая часть моего условия. Омега максимально возможное время должен находиться исключительно под моим наблюдением и в своём привычном окружении. Дальше я должен иметь полный доступ ко всей касающейся его медицинской информации и к нему лично. В любое время дня и ночи. И последнее. Дети должны остаться с их отцом. Т.е. с альфой.       — Ну, хорошо. Раз ты так хочешь. Хотя я не понимаю, зачем тебе это всё? И почему ты сказал один из альф? У него что, их два?       — Два.       — И ты знаешь обоих?       — Да.       — Ты знаешь, кто будущий отец детей?       — Нет.       — Ну хорошо. Но два (!) альфы на одного омегу — это ведь практически невозможная ситуация! — не переставал удивляться профессор.       — Ничего невозможного. У него и был один альфа. Но потом появился я.       — Как?! Ты с этим омегой?! — в один голос воскликнули Громов с Машей.       — Да. Почему нет?       — Омеги отличаются верностью и постоянством. Это обусловлено их природой. Если в зоне доступа находится активный альфа, тот, кого данный омега воспринимает как свою «истинную» пару, то он предпочтёт этого альфу всем другим.       — Понятно. Но у нас особая ситуация. Видимо сыграло роль то, что мы генетические близнецы.       — Не может быть! — профессор схватился за сердце. — Это тот мальчик!..       — Виктор Иванович, садитесь, сейчас я принесу воду и лекарства, — захлопала крыльями Маша, а Электроник открыл окно.       Когда все подуспокоились и пришли в себя, Элек продолжил:       — Нужны тесты на беременность, аптечные ведь не совсем подойдут. Ещё препараты для предотвращения атрофии тканей. Насколько я знаю, на начальном этапе они есть в таблетках. Тогда я смогу давать их ему незаметно.       — Он не знает о своей возможной беременности?       — Не знает. И я хочу как можно дольше скрывать от него этот факт. Там возможна крайне нежелательная реакция. Как бы угрозы не возникло.       Профессор про себя кивнул. Да, у альф родительский инстинкт развит больше среднестатистического человека. А потом перешёл к тому, что его волновало больше всего:       — Элек, мы полтора месяца тебя не видели. Расскажи, как тебе удалось устроиться, как ты живёшь?       И тут Электроник впервые с начала их встречи улыбнулся:       — Я живу хорошо!