В интересах демографии

      — Ну и как тебе?       — Что мне как? — Электроник непонимающе посмотрел на Гусева. Они сидели в коридоре Клиники перед дверями Серёжиной палаты. Металлическая дверь с электронным замком, взломать который у Элека никак не получалось, не оставляла им никакого шанса самовольно проникнуть внутрь.       — Быть человеком. Ты же хотел стать обычным среднестатистическим гражданином? Ну, вот теперь ты им точно стал. Нравится?       — Почему ты говоришь «теперь»? Я не знаю, что мне нравится, мне плохо.       — Потому что ты только теперь прочувствовал все прелести человеческого существования. И больше не можешь вести себя как робот. И, небось, уже об этом жалеешь. Я бы точно жалел, — Гуся отчего-то тянуло философствовать.       — Ты о том, что я не могу ничего делать и сижу тут третьи сутки, только ночевать домой езжу? — Гусев кивнул. — Да, я даже в школу ходить не могу, не соображаю ничего. И дома всё из рук валится. Ничего не смогу, пока его не увижу, не поговорю.       — Ну, вот, это — чисто человеческая реакция на длительный стресс и собственную беспомощность. Робот бы делал что надо и не парился. И был бы счастлив. Если роботы вообще могут испытывать счастье. А даже, если не могут - похер! Страдать-то они - точно не страдают, — продолжал рассуждать Гусев.       — Ты не совсем прав, Макар, — грустно вздохнул Электроник. — Люди тоже далеко не все так себя ведут, я знаю. Просто, как человек - я не очень оказался… слабак, короче. Ты же, вон, в школу ходишь, на тренировки тоже.       — Хм… это в тебе Серёгины гены говорят. Ты ж на основе его ДНК сделан. А он, когда психует, совсем дурной делается.

***

      О своём импульсивном поступке Сыроежкин пожалел сразу же как пришёл в чувства. Умирать ему уже не хотелось, тем более, вместе с детьми. Вокруг суетились люди, пищали приборы, в глаза бил свет, одним словом, жизнь в реанимации кипела во всю. Профессор Громов сидел рядом с Серёжиной кроватью, держал его за руку и выглядел и счастливым, и обеспокоенным одновременно. Серёжа даже обрадовался, увидев Виктора Ивановича.       — Я… я не знаю, что на меня нашло… так плохо было, — Сыроежкина мучило чувство вины, хотелось оправдаться. Хоть перед кем-нибудь, пусть даже перед учёным, имеющим к нему чисто исследовательский интерес, и медперсоналом, которому на него, по большому счёту, наплевать. Потому что загладить вину перед истинными жертвами своей паранойи у Серёжи вряд-ли получится, особенно сейчас.       — Да, заставили вы нас понервничать, Серёжа, — вздохнул профессор с явным облегчением. — Ну, теперь всё позади, с вами и с детьми всё хорошо. Вы, главное, если что вас тревожит, не держите это в себе. Говорите сразу — мне, врачам, психотерапевту, друзьям своим. Только не молчите.       — Профессор, можно вас попросить, не говорите ничего, ни Элеку, ни Макару. И я… я не хочу их видеть… Мне будет хуже, если они придут. Пожалуйста, Виктор Иванович.       — Серёжа. Боюсь, скрыть ваше состояние от Электроника я не смогу, — Громов опасался нарушать условия своего договора с Элом, кто знает, что он может выкинуть?.. — Но в остальном — как пожелаете. Не хотите их видеть — не пустим. По крайней мере, пока вы сами добро не дадите. Нам ваше спокойствие очень важно. А почему, кстати, вы с ними встречаться не хотите?       — Я не хотел бы говорить. Просто не хочу, — Сыроежкина раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он всё ещё злился на своих альф и ревновал их друг к другу. Пусть и не до такой степени, чтоб желать самоубиться, но всё же. С другой — перед одним из них он тоже виноват. Ему теперь было стыдно смотреть в глаза людям, чьих возможных детей он чуть не прихватил с собой на тот свет.       «Надо как-то дотянуть до родов, — размышлял Сыроежкин. — Сейчас середина декабря. Максимум месяц ещё, а может и того меньше, и всё станет на свои места. Если останусь жив, вся эта байда с гормонально-обусловленной привязанностью (тьфу, название-то какое!) закончится, и я буду знать, кому я нужен и кто мне нужен. И что делать дальше. Если из клиники, конечно, выпустят. А если помру — то одной проблемой меньше. Да». О том, что делать в случае, если роды для него пройдут хорошо, но сбудутся опасения на счёт варианта застрять здесь надолго (в качестве лабораторного животного), Сыроежкин предпочитал не думать. Жить в таких условиях для него было неприемлемо, а оставшиеся известные способы самовыпиливания были крайне болезненны.       Звонки и сообщения от Гусева и Электроника, которыми в режиме нон-стоп закидывали его «друзья», Сыроежкин игнорировал. А потом и вовсе добавил обоих в чёрный список где только можно. И оставшиеся две предновогодние недели провёл в состоянии морального анабиоза. Во-первых, потому, что сам хотел, а во-вторых, потому что психотерапевт таки серьёзно взялся за свои обязанности и подобрал своему пациенту совместимые с его положением лекарственные средства.

***

      Макар Гусев успел только тарелку оливье съесть да бокал шампанского выпить под бой курантов. Поздравил родителей с Новым годом и спешно засобирался к своей девушке, отмечать праздник и приятно проводить время.       — Макар, мы с отцом очень рады, что у тебя появилась девушка. Но почему бы тебе не привезти её сюда? Такой повод познакомиться. У вас, как мы видим, всё серьёзно, ты столько времени с ней проводишь, дома почти не появляешься, — уговаривала сына мама Гусева.       — Не, мам, Света очень стеснительная. А фото вы видели. Всё, я побежал, такси уже ждёт, — крикнул Гусев уже в дверях, на ходу натягивая куртку. Бегом сбежал по лестнице, чуть не сшиб по дороге весёлую толпу соседей, крикнувших ему что-то о новом счастье (Гусю бы старое вернуть!) и запыхавшись, больше на нервной почве, ввалился в такси на заднее сиденье.       — Всё, шеф, поехали, с Новым годом! — бросил он водителю. — Да не мандражируй, всё хорошо будет. Новый год, чудеса, всё такое, ну! — обнял за плечи второго пассажира Макар.       — Вероятность не… неблагоприятного исхода составляет… около… двух сотых процента. Это много!       — А иди ты со своими процентами, Эл! На 99 целых и хер знает сколько сотых процента всё будет зае… то есть окей! — подбадривал Электроника Гусев, хотя у самого от волнения поджилки тряслись.

***

      Президент ещё не успел обратиться к дорогим россиянам с поздравительной речью, а Гусеву и Электронику уже пришло сообщение от профессора, что «началось», машина уже подана и ждёт у подъезда, а особо важный пациент клиники НИИ очень хотел бы повидаться со своими близкими друзьями.       Когда Серёжу внезапно скрутило так, что он ни вздохнуть, ни крикнуть не мог, он вдруг отчётливо осознал, что его время пришло, и больше всего на свете он хочет напоследок повидать дорогих ему людей, попросить у них за всё прощение, сказать что любит и… попрощаться. Дежурившая неотлучно в его палате медсестра тут же вызвала докторов и позвонила профессору. Громов прибыл с Машей в институт, когда Серёжу уже готовили к операции. Лежащий на операционном столе омега слёзно умолял профессора позволить ему попрощаться с Элом и Макаром и на заверения Громова, что прощаться не придётся, а вот поговорить после операции — пожалуйста, не реагировал. И то, что его альфы просто физически не успеют доехать в новогоднюю ночь до клиники, тоже за аргумент не принимал. Виктору Ивановичу ничего не осталось как пообещать Серёже скорое прибытие его друзей. И только несчастный Сыроежкин от этих слов профессора немного успокоился, как его опять скрутило.       Ждать дальше было рискованно для пытающихся родиться малышей, поэтому, не взирая на Серёжины протесты, ему дали наркоз и начали вводить необходимые в таких случаях препараты.       Профессор всё-таки написал Гусеву и Электронику, что он, конечно, поздравляет их с Наступающим, но вот Серёжа в данный момент готов разрешиться от бремени, поэтому, если они желают, то могут посидеть под дверями операционной и подождать результат. И на всякий случай вызвал к их дому такси. Элек, который и так почти безвылазно провёл в этом медицинском учреждении последние недели и в сидении под закрытыми дверями приобрёл большой опыт, ни секунды не колебался. Сообщил Сыроежкиным старшим, что его московская подруга решила сделать ему сюрприз и теперь рискует встретить Новый год на вокзале и, не слушая возражений, пулей вылетел из квартиры ждать у подъезда такси. Уже в машине к нему присоединился Гусев, тоже навешавший лапши про девушку наивной родне.

***

      Умереть Сыроежкину всё-таки пришлось. Не иначе как биологическая программа омеги нашла себе лазейку и сработала, остановив Серёге сердце. Он стоял и смотрел на бесчувственное тело, утыканное проводами и трубками и почти полностью покрытое голубоватым материалом. Тело в районе живота имело большой разрез, из которого врач вынимал младенца. Другой врач с сестрой трудились в верхней части туловища, видимо, проводили реанимацию. Смотреть на все эти манипуляции Сыроежкину не понравилось и он решил пойти прогуляться подальше от этого жуткого места. Только подумал и сразу же оказался в коридоре, где к своему удивлению и радости обнаружил Макара Гусева и Электроника.       — Эй! Привет, вы чего тут делаете?! Ко мне пришли, а? Че, соскучились, да? Я так очень. А чего рожи такие кислые? — Сыроежкин подошёл вплотную, но друзья на него даже не взглянули. — Не понял, это что за игнор? Ку-ку! — он поводил рукой перед глазами Гусева, затем Эла. Никакой реакции. — Вы чего? А? Обиделись, что я с вами не разговаривал, да? Так это, я… я… — Серёжа попытался вспомнить, почему же он был на них обижен, но не смог. Потом задался вопросом, почему они вообще все находятся в больнице, и тоже — не смог. Он точно знал, что сидящих перед ним людей зовут Макар и Элек и он сам, Серёжа, их очень любит и давно не видел. Но больше ничего на ум не приходило. Никаких обстоятельств, приведших всю троицу в это лечебное заведение, никакой истории их знакомства и подробностей взаимоотношений — ничего. Только то, что Серёжа любит Макара и Эла и, что они его, кажется, тоже. — Ну скажите что-нибудь! — Сыроежкин уже опустился на колени перед парнями и вовсю тряс за плечи, чтобы добиться хоть какой-нибудь реакции. Ни один из ребят даже не шелохнулся и по прежнему не смотрел на Серёгу. Макар с отстранённым видом разглядывал противоположную стену. Эл сидел сжавшись, обхватив себя руками и пристально изучал собственные колени. Вдруг его подбородок задрожал, он всхлипнул, а из глаз покатились слёзы. — Эл, ну ты чего? — Серёжа попытался утешить друга, однако, ни обнять, ни как-то по другому привлечь к себе внимание опять не получилось. Серёжа запаниковал. Зато отреагировал Гусев. Правда, не на Серёжу.       — Ну, чего ты опять сырость развёл? — в отличие от Серёжи, у Макара обнять Элека получилось.       — Я боюсь, — прошептал Эл, — что с ним что-нибудь случиться…       — Да брось ты панику разводить, кесарево — простая операция, тысячами каждый день делается, и всё хорошо, — успокаивал друга Макар.       «Точно, кесарево! — промелькнуло в голове у Сыроежкина. — Я знаю, что это такое. Я видел. Я же там был только что. Пойду посмотрю как там дела у пациентки и детей и вернусь к ним, расскажу. Раз уж Макар с Элом так беспокоятся», — и направился прямо в операционную. Детей уже вынули — фиолетовые малыши недовольно кряхтели, ими занимались врачи. А вот с мамашей было интереснее. Она, похоже решила покинуть эту юдоль скорби, за что была подвергнута периодическому воздействию электротока и массажу сердца. Серёжа посмотрел внимательно на лицо пациентки. Собственно, кроме лица сложно было разглядеть ещё что-либо — всё остальное скрывала голубая не то ткань, не то бумага и, копошащиеся в районе живота, врачи. Ещё грудь, разумеется, видно было, однако, смотреть там Сергею было совершенно не на что — ну совсем плоская. Вообще, женщина была удивительно похожа на Элека. Даже выбившаяся из-под чепца прядь была блондинистой. «Сестра его, наверное, — подумал Сыроежкин. — Понятно, почему он психует. Только как же я его успокою? Она ж того… А вдруг откачают? Подожду тут, посмотрю. Хоть бы откачали, а то жалко Элека — так убивается!» — только Серёжа так подумал, как очередной разряд дефибриллятора, заставил тело бедной умирающей выгнуться, а вот боль от прошедшего через грудину электричества почувствовал на себе, внезапно, Сыроежкин. Его тоже выгнуло, оглушило и куда-то потащило.       Когда Сережа отошёл от наркоза, всё, что он чувствовал — тупая ноющая боль внизу живота. Как ни странно, всё произошедшее с ним во время операции, не воспринималось как бред галлюцинирующего сознания, а помнилось с ясной отчётливостью.       — Где они? — еле ворочая языком, спросил Серёжа у врача, пришедшего его осмотреть.       — В детском отделении, с ними всё хорошо. Вы ведь в курсе, что у вас мальчик и девочка?       — А, да, я знаю, — Серёжа имел больше в виду то, что он знает, что с детьми всё хорошо. Он это сразу почувствовал, когда смотрел на процесс рождения со стороны. — А ко мне никто не приходил? — наконец Серёжа точно сформулировал тот вопрос, который хотел задать изначально.       — Об этом вам лучше поговорить с профессором, когда мы закончим.       После ухода доктора в палату действительно вошёл профессор Громов. Стал поздравлять Серёжу, выражать радость по поводу большой победы учёных, успешно разработавших и применивших новые лекарственные препараты, позволившие омеге родить с минимальными последствиями для здоровья и ещё долго мог бы разглагольствовать о нынешних и грядущих победах отечественной медицины и фармакологии ради будущего процветания нации, если бы Сыроежкин его не прервал.       — Эл с Макаром тут?       — Тут, давно тут. Элек последние две недели, можно сказать, вообще здесь прописался. Да и Макар ваш тоже каждый день приходил. Они у детей сейчас, им недавно результаты тестов объявили. Вот оба так и сидят там, как узнали. К вам мы их не пустили, пока наркоз не отошёл, но вы не беспокойтесь, Серёженька, скоро ваши альфы вас навестят. Отдыхайте пока, — сказал Громов и килечкой проскользнул к дверям — отвечать на дальнейшие вопросы пациента Громов сейчас не планировал.       Всё время, пока длилась операция, Гусев с Электроником, сидя под дверями операционной, находились словно в ступоре. Эл, правда, под конец не выдержал, пустил слезу и стал расписывать Макару всякие ужасы, которые могут произойти с пациентом во время оперативного вмешательства. Гусев посоветовал андроиду меньше читать интернет, особенно форумы, и не накручивать почём зря себя и окружающих. Сам он нервничал не меньше, но старался сохранить лицо, боясь сорваться в истерику. Наконец, спустя почти час мучительного ожидания, к ним вышел доктор и объявил, что операция прошла успешно, Сергей и малыши живы, состояние удовлетворительное, всеми ими сейчас занимаются врачи, а через пару часов будут готовы результаты анализов, позволяющих установить отцовство.       Услышав радостные новости, ребята выдохнули. Гусев просто расслабился, а Электроник стал тихо смеяться, постепенно переходя к от нервного смеха к таким же слезам.       — Ну, ты совсем очеловечился! Лучше бы роботом оставался, честное слово, а то нервы у тебя ни к черту, — ворчал Макар, обнимая и успокаивающе поглаживая Эла по спине. — А всё Серёгины гены виноваты… И дети, поди, такими же психованными будут. Кто-то из нас с ними ещё намучается, — ванговал Гусь с мечтательной улыбкой на лице. Мучающимся с серёгиными отпрысками он представлял себя.       И вот, спустя три с половиной часа Электроника и Гусева пригласили пройти в детское отделение. Там их торжественно встретил профессор Громов в окружении бессменной своей ассистентки Марии, врача неонатолога и двух педиатрических сестёр, каждая из которых держала в руках по свёртку с младенцем.       — Садитесь, мальчики, — сияющий, как медный таз, профессор указал вошедшим на мягкие кожаные кресла. — Это уникальный случай, читайте внимательно, — и протянул каждому по конверту с результатами анализов.       Мальчики, как им и было велено, удобно расположились в креслах, вскрыли конверты, прочитали содержимое, синхронно переглянулись друг с другом и опять принялись перечитывать несколько строчек печатного текста. Затем отложили бумаги и уставились на профессора и медсестёр большими глазами.       Одна из сестёр подошла к Гусеву и осторожно передала ему в руки спящего младенца — рыжую девочку. Другая сестра проделала аналогичный трюк, но уже с Электроником и светленьким мальчиком. Так папаши и сидели — с детьми на руках и глупыми улыбками на физиономиях, пока профессор их фотографировал. Для истории и личного архива.

***

      Сыроежкин как увидал у себя в палате всю процессию, даже растерялся. Слишком много противоречивых чувств его обуревало. Ему было очень любопытно посмотреть на детей, он безумно был рад видеть Макара и Элека, но в тоже время чувство вины и стыда за свой недавний ужасный поступок помешали Серёже проявить хоть какие-нибудь эмоции.       Похоже, что выглядел Серёжа неважно, если не сказать, жалко, потому что и Эл, и Гусев при взгляде на него в лице переменились и с озабоченным видом, прижимая к себе детей, бросились к Сыроежкину узнавать у него самочувствие, говорить какой он молодец и как они без него скучали и как теперь всё у всех будет хорошо, пусть он только не волнуется и не грустит. Жертва заботы от такого проявления любви к своей персоне растрогалась до слёз, Эл всплакнул в знак солидарности и, видимо, уже по привычке, дети проснулись и завопили от голода, и только Гусь не плакал, он был готов завыть уже в этом слезоточивом бедламе.       Закончилось всё тем, что детей с папашами выдворили обратно в детское отделение. Первых — кормить, вторых инструктировать касательно ухода за новорожденными. А Серёжа остался в палате один с профессором и решил таки прояснить уже для себя вопрос будущего — своего и своих малышей.