14. Дом, милый дом
24 ноября 2018 г., 13:22
— Ваше будущее, дорогой Серёженька, ничем не отличается от будущего рядового российского гражданина. Вы можете быть совершенно спокойны на этот счёт, — начал профессор. — Через пару недель, если не будет никаких осложнений, вы уже будете дома с родителями. Конечно, какое-то время вам понадобится наблюдение наших докторов, как после любого оперативного вмешательства. И вы будете сюда приезжать на осмотр. В дальнейшем, ваши визиты будут редкими, раз в пару месяцев, не чаще. Или, если вдруг какие-то жалобы у вас появятся, изменение самочувствия, то, конечно сразу звоните и приезжайте.
— А дети, что с ними будет? — Серёжу вдруг стал очень волновать этот вопрос.
— О, понимаю ваше беспокойство, — кивнул Громов. — Но и тут поводов для переживаний нет. Девочка будет жить в семье своего второго биологического отца — Макара Гусева. По документам её мать, круглая сирота, умерла во время родов, и Макар, как совершеннолетний и полностью дееспособный гражданин является её единственным опекуном.
— На что же они жить-то будут, он же школьник ещё? — опять заволновался Сыроежкин. — Вдруг его родители не станут помогать?
— Серёженька, вы же помните об участии в Государственной программе по исследованию новых репродуктивных возможностей человека? И вы, и Макар, и даже Элек, а тем более дети — вы все в неё включены. И ваше сотрудничество предполагает регулярные денежные выплаты всем участникам. Средства, правда, небольшие, но позволяют не беспокоиться о хлебе насущном. Так что, Макар и школу закончит, и дальше учиться сможет, если захочет.
— А мальчик, он с Электроником останется? Элеку же по документам нет 18…
— С шестнадцати лет по закону гражданин уже наделяется всеми родительскими обязанностями в отношении своих детей. И потом, вы же знаете, Элек живёт со мной — без помощи и поддержки ни он, ни малыш не останутся.
— Но эти две недели, пока я тут, Эл ведь меня изображает!
— А вы, Серёжа, могли бы сами здесь ухаживать за ребёнком? Уверяю вас, вы справитесь, — профессор поспешил успокоить испуганного новоиспечённого родителя. — Здесь медсёстры и врачи, они вам помогут. Если вы будете в состоянии, уже завтра к вечеру ребёнка переведут к вам в палату.
— И кто будет числиться матерью мальчика, профессор?
— Некая мифическая особа, отказавшаяся от ребенка сразу после рождения, — Громову как исследователю была любопытна дальнейшая реакция омеги, и вообще, будет ли она, эта самая реакция. Он замолчал и внимательно смотрел на Сыроежкина.
— А… ага… хорошо, — сам себе кивнул Серёжа, потом замолчал на пару минут. И тут что-то в голове у него щёлкнуло, он встрепенулся и со смесью возмущения и страха воскликнул: — Эй, это что же получается, а как же я?! Я же, получается, им никто по документам! — «есть!», — отметил про себя Громов.
— Серёжа, вы же должны понимать - записать родителями двух людей одного пола невозможно. Сейчас наша законодательная база не рассчитана на такие ситуации. В будущем, когда рождение детей альф и омег станет нередкостью, законы несомненно изменятся. Но не сейчас.
— Но это не справедливо! — почти кричал Серёжа. — Я тоже хочу их воспитывать!
— Раз хотите — значит будете, — серьёзно ответил профессор. — Всё зависит от вас. Сможете установить прочные доверительные отношения со своими альфами — они вам позволят участвовать в жизни детей. Главное, ведь, не бумаги, главное — человеческие отношения.
Сыроежкин молчал. Он ступал на неизведанную территорию. Не пойми откуда взявшийся родительский инстинкт заставлял его строить планы на свою и не только жизнь и продумывать дальнейшую стратегию поведения с Макаром и Элеком.
Для начала следовало проявить себя с хорошей стороны здесь, в больнице. Две недели он сможет самостоятельно ухаживать за сыном. Понятно, что Элек будет тоже здесь торчать с утра до вечера, благо каникулы сейчас. Но у Серёжи тоже будет время. Дочку, если всё будет хорошо, выпишут дней через пять-шесть, так сказал педиатр. Ну, хоть что-то.
Сыроежкин хотел дойти до детского отделения уже в этот же день. Но встать не смог — живот ныл, голова кружилась и мешались дренажные трубки, торчащие из-под повязки. Какое тут за детьми ухаживать, он до туалета сам не доберётся! «Чёрт!», — Серёжа в отчаянии стукнул по кровати кулаком, из глаз покатились злые слёзы. Всё против него! Но ничего, он будет бороться.
— Серёжа, тебе плохо? Что с тобой? Скажи мне, — Сыроежкин за своими мыслями даже не заметил вошедшего в палату Электроника. — Позвать врача? — беспокоился Эл.
— «Да, блять, плохо! Потому что ты и Гусь отнимаете у меня детей!» — Сыроежкин еле сдержался, чтобы не сказать это вслух. Хорошо, быстро вспомнил про слова профессора и усилием воли изобразил на лице радость от встречи с другом. — Нет, Эл, не надо врача. Всё хорошо, просто, расстроился, что сам встать не могу, в туалет надо, — извиняющимся тоном успокоил близнеца Сыроежкин.
— Лежи, я принесу судно или что там есть для таких случаев, — Эл уже рылся в тумбочке. — О, вот подгузник есть! — «только не это!» — мысленно простонал Сыроежкин.
Чтобы получить постоянный доступ к детям, Сыроежкину надо как-то было привязать к себе их отцов. Но как? Заинтересовать материально? Это просто смешно в его случае. Стать лучшим другом? Не вариант, друзья — это хорошо, но к семье отношения не имеют. Чем он может быть полезным Гусеву и Элеку? Только сексуальная заинтересованность сойдёт. Если она у них к нему ещё осталась. А тут Эл подгузники ему менять собрался! Какой секс после такого, даже в будущем?! Сыроежкин готов был опять расплакаться от бессилия, однако, вовремя взял себя в руки.
— Подожди, Эл, не надо, — пытался Серёжа остановить Электроника. Но поздно, тот уже откинул одеяло и стянул с него старый памперс.
— У тебя катетер ещё стоит, — сообщил Сыроежкину Эл, меняя средство гигиены на новое. Серёжа со стыда закрыл руками лицо, а Эл, словно нарочно, не спешил застёгивать липучки, и зачем-то пялился на поливинилхлоридную трубку и место её расположения, да ещё легонько поглаживал пальцами паховую область.
— Эл, что ты делаешь? — красный как варёный рак Сыроежкин уже ничего не понимал.
— Прости, задумался, я сейчас, — Электроник наконец завершил начатое и укрыл Серёжу. Затем пересел поближе к изголовью кровати, запустил руку в серёжины волосы, нежно массируя кожу головы, наклонился и поцеловал близнеца в губы.
«Ещё не всё потеряно», — пронеслось в серёжиной голове и он с энтузиазмом ответил на поцелуй.
Через некоторое время Электроник ушёл, и навестить Серёгу зашёл Гусев. Помня предыдущий опыт, Сыроежкин на здоровье не жаловался, про поход в туалет не заикался, сказал, что чувствует себя отлично, что было почти правдой, т.к. перед Гусевым его навестила медсестра и вколола обезболивающее. Долго целовался с Макаром, а потом решил попросить у него прощения. За «всё хорошее», так сказать.
— Серёжа, — Гусев называл так Сыроежкина редко, и ничего приятного в этих случаях Серёга для себя не ждал. — Я понимаю. Я сам в этом виноват, мало внимания тебе уделял, вот тебя психи и накрыли. И… — тут Гусев запнулся, отвёл взгляд, тяжело сглотнул. — И я тоже должен кое за что попросить у тебя прощение, — «был бы умным — промолчал бы, — думал Макар. — Только не могу я так больше». — В общем, Серёж, я очень тебя люблю, ты только помни это.
- «Пиздец, чего же он натворил то?!» - на всякий случай испугался Сыроежкин.
— Это один раз было, недели две назад. Я… мы переспали с ним. С Элом, — выдохнул Гусь.
«Так и знал ведь! Вот засада-то! Эл же - моя копия. Да что уж там говорить — улучшенная версия! Не истерит, не ревнует, нервы не мотает, умный, деньги сам зарабатывает. И рвотный рефлекс без проблем подавлять умеет — в постели мне сто очков вперёд даст. У меня ни единого шанса против него нет. Черт бы их побрал, изменщики! А я даже ревновать не могу, сцены никому не нравятся», — Серёжа не просто ревновал, ему было по настоящему страшно.
— Ну… бывает, — Сыроежкин попытался улыбнуться. Это было непросто — голос его дрожал, а на глазах выступили слёзы. Но выхода не было — он должен хотя бы попытаться стать идеальным партнёром для отца своей дочери. — Да и ты не обязан передо мной отчитываться, — Серёга немного успокоился. — Ты мне ничего не обещал. А столько времени обходиться без секса молодому и здоровому организму сложно, — теперь улыбка вышла более правдоподобной.
— Серёга! Ты… что, Серёга?! — теперь испугался уже Макар. Он ожидал всего чего угодно, только не этого. Сыроежкин должен был послать его на хуй, обидеться, выгнать, обозвать последними словами, попытаться съездить по морде, но… не проявлять понимание и всепрощение. Такая реакция не в характере Серёги, с ним что-то не то. Да и сам же видно, чуть не плачет, губы дрожат, еле слова говорит. Почему он сдерживается? — Серёженька, прости меня! Это не повторится больше, клянусь! — Гусев уронил голову Серёге на грудь, сжимал его плечи. Он действительно сожалел.
— Да забей ты, — Сыроежкин поглаживал друга по волосам и криво себе улыбался: «Не повториться! Как же… Не сможешь. Особенно если меня рядом не будет. Но уж я постараюсь, мы ведь соседи! Хоть в чём-то преимущество перед Элом». — Лучше расскажи как там дочка.
— Я её кормил сам! Из бутылочки, конечно, но всё равно круто! — и Гусев ещё минут пятнадцать расписывал Серёге как она поела, как она поспала, сколько раз пописала и как много навалила в подгузник, — Сыроежкин слушал и на этот раз улыбался совершенно искренне. Гусев вскоре засобирался опять в детское отделение, чтобы поучаствовать лично в кормёжке своего чада. А Сыроежкин опять задумался.
Да, родительский инстинкт у альф развит действительно сильно. Какой ещё парень в 18 лет, ставший по собственной неосторожности отцом, будет взахлёб рассказывать о детских пописах и кормлении. Такой энтузиазм даже далеко не всем юным мамашам свойственен. А Гусь, вон, побежал опять с дитёнком нянчиться. Про Эла и говорить нечего. У него биологический возраст (про реальный умолчим) сильно отстаёт от психологического. Он по сути сразу родился взрослым и ответственным человеком. Непросто Серёге будет доказать им свою состоятельность как родителя, ох непросто. Но он постарается.
Через день в просторной палате Сыроежкина было не протолкнуться. К Серёже перевели обоих детей, и он, мужественно шатаясь и хватаясь периодически за живот, принялся осваивать азы ухода за новорожденными, дергая по поводу и без повода медсестер к себе на консультацию. Гусев с Электроником заявились одновременно (Серёжа только молча зубами скрипел и мечтал поскорее отбыть по месту регистрации) и тоже принялись участвовать. Каждый из них, в принципе, занимался своим отпрыском, но не упускал возможности сделать замечание и поучить новоявленного родственника. Альфы изредка переругивались и язвили друг с другом, но в целом сосуществовали неплохо и даже при необходимости кооперировались. Серёжа боролся с обоими за право принять участие в смене памперсов, кормлении и укачивании младенцев. Бороться было трудно, потому, что тут Эл с Гусём выступали против него единым фронтом и проявляли редкостную сговорчивость и единодушие.
— Серёжа, тебе нужно лежать. Ты слишком бледный, у тебя большая потеря крови была. Сиди, Серёга, не дёргайся — тебе ещё сил набираться. У тебя же швы, это больно, не напрягайся. А в туалет я тебя провожу. Да, и вытру, если надо — ничего смешного, это естественно. Я могу тебя покормить. Почему из бутылочки? Из тарелки ложкой, — и всё такое в этом духе. У Сыроежкина уже запас приличных слов закончился — так устал он объяснять, что с ним всё в порядке и он в состоянии позаботиться не только о себе.
А что началось, когда на обходе один из врачей обмолвился, что у Серёги остановка сердца была и клиническая смерть! Гусев сам за сердце схватился, а у Электроника, видать, не только электронные мозги отказали, но и обычные человеческие — потому что он завис и, кажется, даже не дышал какое-то время. Но хуже всего, что эта парочка долбанутых на всю голову альф после такой новости сменила свою тактику ухода за младенцами… и Серёжей. Теперь один из них возился с двумя детьми одновременно (и отлично справлялся, сволочь!), а второй в это время обхаживал бедного омежку, пытаясь предугадать все его желания (кроме одного самого главного) и удовлетворить физиологические потребности. Никакие заверения Сыроежкина, что теперь у него с сердцем всё окей и подтверждения от лечащего врача на Эла с Макаром не действовали.
Только вечером, после ухода этих клуш, Серёжа вздохнул свободно. Подкатил кровать вплотную к стене, положил на стык свёрнутое покрывало и на ночь положил обоих младенцев спать с собой. Всю ночь пролежал с краю на одном боку, даже не вставал за бутылочками — он их предусмотрительно тоже рядышком поставил. И самое удивительное — выспался! И дети не плакали, им, похоже тоже так спать понравилось. Утром, правда, огрёб от Гусева и отдельно от Эла за такое безрассудство — а вдруг бы придавил малышей во сне? Серёга только пальцем им у виска покрутил, мол, за кого они его принимают? Он не такой дурак и всё предусмотрел. И спит он теперь чутко.
В общем, неделя прошла в полной суматохе. Сыроежкин вымотался, но чувствовал себя хорошо. И был очень огорчён, когда Макар зашёл прощаться — он забирал дочку с собой. Его уже ждали взволнованные родители, которым не терпелось приступить к функциям бабушки и дедушки. Да, сначала они были в шоке, такого скорого прибавления в семействе никто из них не ожидал, но быстро свыклись с этой мыслью и были даже рады. Мать Гусева ради такого случая уволилась с работы — Макару же надо школу закончить, а за младенцем круглосуточный уход требуется. Сыроежкин психовал и грыз ногти — семья Гусевых прекрасно справится и без него. Надо было что-нибудь придумать. Но сначала надо вернуться домой. Этого момента Сергей и ждал и боялся одновременно — встреча с родителями и возможная близость к дочери неизбежно означали расставание с сыном.
Оставшуюся до выписки неделю Серёжа провёл с сыном и Элеком. Надо было из кожи вылезти, но установить с андроидом близкие отношения. Эл должен полюбить Сергея, иначе об участии в жизни сына можно забыть — объективно ни ребёнку, ни Электронику Сыроежкин без надобности. Они с профессором, Машей и, если понадобится, няньками и гувернантками, справятся сами. Для омеги, выжившего только благодаря достижениям современной медицины, места в жизни своих детей не находилось.
Дело осложнялось тем, что любые Серёжины поползновения к интиму Эл пресекал на корню. Мотивировал тем, что швы сняли недавно, дренаж ещё не убрали, напрягаться пока нельзя и другую чушь. Ну не во рту же у Серёги швы и трубка — минет он вполне осилит! «Неужели настолько противно ему? — от этой мысли внутри всё холодело. — А что, если он уедет, как выпишемся? Я ж его потом не найду и сына больше не увижу!» — Сыроежкин был на грани отчаяния.
Элек, правда, сам несколько раз порывался приласкать близнеца, но, видимо, Серёжа был в таком стрессе, да и живот ещё болел, что отреагировать должным образом у него не получалось.
— Серёжа, ну что ты, — Электроник гладил Сыроежкина по щеке, размазывая слёзы. Сейчас он совершенно не понимал своего двойника и от этого делалось больно. — Не плачь, мы ведь едем домой, всё хорошо.
— Пообещай мне. Скажи, что не уедешь, что я смогу в любое время приходить к вам, — без конца повторял Серёжа сквозь всхлипы.
— Ну конечно, никуда мы не уедем, приходи когда хочешь. Я очень рад буду, — пытался успокоить Сергея Эл. Он не представлял, что именно является причиной Серёжиного беспокойства и слёз. Вроде бы он не давал повода…
***
Электроник понял, что Серёжа Сыроежкин ему не просто дорог, а является любовью всей жизни, как бы пафосно это не звучало, когда сидел и ждал окончания операции. Как только до него дошло, что Сергей действительно может умереть, Элек представил свою дальнейшую жизнь без близнеца. И ужаснулся — настолько серым и безрадостным показалось ему такое существование. Нет, он не стал бы кончать с собой, но тоска и уныние сломали бы его, он стал бы машиной в самом худшем смысле этого слова. Окончательно убедился в правильности своего осознания Электроник, когда услышал от врача о серёжиной клинической смерти. Он выпал из реальности на какое-то время, пытаясь осознать чудом миновавший его ужас. Гормональная зависимость оказалась не при чём, Электроник по-настоящему привязался к своему омеге, возможно, ещё в период его течки. Ведь бывает же любовь с первого взгляда? Очевидно, в его случае — да. Значит Элек сделает всё, чтобы быть с Серёжей. Чего бы ему это ни стоило и на любых условиях. Но вот Серёжиного душевного волнения Электроник не понимал. Он старался изо всех сил обеспечить любимому максимально комфортное пребывание в больнице, заботился о нём и детях, не препятствовал Серёжиному общению с Гусевым. А Серёжа психовал, выглядел несчастным и испуганным. Теперь вот и вовсе стоит и плачет, прижимая к себе Юру. Эл сам предложил это имя, а Сергей согласился. Он вообще стал странно покладистым после родов. Это Эла тоже беспокоило.***
Дома Сыроежкину было тяжело. Он отвык от родителей. Повезло ещё, что отец был в рейсе, к одной только матери заново привыкать было легче, чем к обоим предкам сразу. Мама сразу заметила, что с сыном что-то не так. Он выглядел осунувшимся. Электроник очень старался, чтобы сходство между ними было максимальным — следил за питанием близнеца, позаботился о причёсках (они стриглись одновременно у одного мастера), носил последние дни свободную одежду, чтобы Серёже было легче скрыть не пришедший ещё в норму живот, держал в курсе всех последних домашних новостей и школьных сплетен, позаботился о легенде — свои частые и долгие отлучки из дома тоже надо было как-то объяснять. И всё же разница между близнецами была заметна. — Тебя как подменили, Серёж… Ты хорошо себя чувствуешь? — Надежда Дмитриевна потрогала серёжин лоб. — Со Светой поругался? — Мы расстались. Она уехала сегодня, — тяжело проговорил Серёжа. Всё-таки расставание с девушкой лучшее объяснение для его хандры. Эл как всегда здорово всё придумал. — О. Понятно. Ты переживаешь… Только помни, Серёжа, хороших девушек много, а ты парень видный, один не останешься. Не позволяй себе надолго раскисать. — Я к Макару пойду. — Думаешь, это — хорошая идея? Всё-таки у него малышка, ему не до тебя сейчас, — новость о Макаре Гусеве, неожиданно ставшим отцом-одиночкой в 18 лет, уже неделю обсуждал весь подъезд. И мама Сыроежкина, естественно, была в курсе дел, тихо про себя радуясь, что такая история не случилась с её сыном. Ирония судьбы, однако… — Вот и помогу ему, заодно от своих проблем отвлекусь, — сказал Серёжа уже на пороге квартиры. — Пока!
