Кэрил: сборник мини

Ветер несся навстречу, обжигая лицо, заживляя сбитые костяшки пальцев, и даже почти что успокаивая. Позволяя забыть глаза друга, так просто сказавшего… Так легко произнесшего. Так понимающе посмотревшего. Позволяя забыть недоумение в глазах врага, так просто решившего… Так легко распорядившегося. Так непонимающе отшатнувшегося. Путающиеся мысли метались от нее к нему. От убийцы к предателю. От той, которая была где-то там, впереди. От того, который был где-то там, позади. Кто знает, возможно, спустя несколько часов все изменится? Перевернется с ног на голову? Она станет той, которая осталась где-то там, в прошлом. А он — снова станет будущим. Тем самым, до отвратительного праведным, правильным, до зубовного скрежета уверенным в своих поступках, до отчаяния понимающим. Вместо той, самой родной, опасно-сладкой, странно изменившейся, до боли в груди желанной, до отчаяния понимающей. Выбить признание о месте, где они расстались, были до противного просто. Почти смешно. Несколько плевков кровью, десяток взаимных ударов, куча испуганных взглядов и криков. Пара процеженных в лицо слов. Понимающие голубые глаза и попытка задержать. Слова о том, что ей больше нельзя верить, что с ней опасно оставлять детей, что никто ее видеть здесь не захочет. Что она сильная, что она справится, что ей никто больше не нужен. Никто. А он? Добраться до этого самого, ничего не дающего, места было до обидного легко. Почти до слез. Несколько глотков алкоголя, найденного в придорожном магазинчике, парочка обжигающих горло затяжек, куча ходячих вокруг и рычание. Сжатый в пальцах руль и попытка забыть. Понимающие голубые глаза той, которой хочется верить, которую хочется понять, которую хочется здесь, там, всегда и всюду. Которая сильная, которая справится, которой — он — не нужен. Она ведь ушла. Глухой вой в темное небо и горящие злыми слезами глаза. Попытка не видеть, не помнить и не слышать. Того, как она бежала к своей девочке. Того, как всегда была рядом. Как улыбалась, шутила, заглядывала в глаза и утешала. Подавала руку и мягко пожимала, касалась губами виска и почти обнимала. Как сжимала в руках нож, идя к еще живым людям. Как оглядывалась в тишине и темноте, и всаживала лезвие в чужую плоть. Медленно или одним рывком. Захлебываясь слезами или бесстрастно стараясь не запачкаться. Почему она сделала это? Почему… не попросила его? Тот самый автомобиль, показался-оказался перед ним совсем внезапно. У одного из обычных домов маленького городка все на той же дороге. Брошенный или ждущий ее. Ту, которая где-то там, за закрытой дверью, спала. Ту, которая где-то там, за закрытой дверью, быть может, давно мертва? Ту, которая где-то там, за закрытой дверью, скоро будет… Бесшумно двигаться удавалось всегда. Когда хватало сил, когда не мешала внезапно скрипнувшая дверь, когда в темноте под ноги не попадали специально разложенные здесь предметы, создающие шум, заставляющие тонкую темную фигурку прижиматься к стене и широко распахнутыми глазами смотреть на приближающегося пошатывающегося мужчину. Пьяного алкоголем ли, ненавистью ли, любовью… Взгляд скользил по ножу, зажатому в тонких, светлых, таких ласковых и нежных пальцах, заставляя его криво ухмыляться. Глаза жадно ловили каждый взмах дрожащих ресниц, каждое движение рук, каждое старание вжаться в стену сильнее… Обострившийся слух впитывал каждый срывающийся с губ вздох, каждый шорох, каждую попытку выровнять дыхание. Всего несколько шагов — оказаться так близко, чтобы ощущать ее тепло, чтобы чувствовать каждую волну дрожи, проходящую по ее телу, чтобы почти касаться губами ее лица, требовательно вглядываясь в испуганные глаза. — Ты знаешь. Она не спрашивала, только утверждала. Шепотом, едва слышно, поднимая подбородок и с трудом шевеля тонкими, такими, наверное, мягкими губами. Хотела увернуться, отворачиваясь, но не решаясь дернуться в сторону, избегая тяжелого дыхания, пытливого взгляда и слишком жаркого тела, вдавливающего в стену, даже не касаясь. А что будет, если коснется? — Я обещал убить того, кто это сделал. Это отчаянное признание — полустон-полурычание — вызвало на ее губах улыбку. Медленно-медленно расползающиеся уголки тонких губ подрагивали вместе с ней. Словно вокруг холодно. Словно ей уже давно холодно. Словно она замерзла. Как согреть? Ресницы опустились, а рука нерешительно потянулась к его. Ледяная ладонь и холод клинка. Она вложила в его руку свой нож, крепко сжала пальцы на рукояти и снова подняла глаза. Улыбнулась беспомощно, часто моргая, в последний раз пытаясь вжаться в стену — еще сильней. Безразлично проследила за тем, как поднимается клинок, застывая в сантиметре от ее тела, и осторожно потянулась навстречу — его губам. Пробуя на вкус и закрывая глаза. Захватывая нижнюю губу, скользя языком и вздрагивая. Нож упал на пол слишком громко. Горячая ладонь оказалась на ее талии слишком быстро. Комкая мягкую ткань, сдвигая и обжигая кожу прикосновением. Она уже не вжималась в стену — он вжимал ее. Сильно, больно, яростно, как в первый, как в последний раз. Ненавидя? Любя? Тишина вокруг. И ничего, кроме торопливого шороха задираемой, расстегиваемой, срываемой, стягиваемой одежды. Кроме прерывистого тяжелого дыхания. Кроме сдавленного, глубокого, жалобного стона. Кроме проклятий шепотом в два голоса. Кроме его рычания и ее хныканья. Или наоборот? Ее кожа под его руками — слишком мягкая. Такая, которую хотелось сжимать до боли, которую хотелось кусать, слыша вскрик, которую хотелось покрывать короткими сухими поцелуями обветренных губ, которую хотелось пробовать, слизывая ее вкус, вдыхая запах, привлекая к себе. Ее губы под его губами — чересчур податливые. А потом вдруг — смелые. Едва касающиеся, дразнящие и заставляющие вжиматься самому. Настойчивые, торопливые, скользящие по коже, вынуждающие вздрагивать и шипеть сквозь зубы, выдыхая стон наслаждения. Чересчур сильного — граничащего с болью. Ее тело — уже под ним. Покорно разрешающее делать все, что вздумается. Жадно прижимающееся и не позволяющее отстраниться ни на секунду. Ласково касающееся и заставляющее вздрагивать каждый раз. Подающееся навстречу и совсем не желающее отпускать. Обволакивающее так сладко, что сил сдерживаться просто нет. Сводящее с ума. С первого раза и… навсегда? Отстраняясь, без сил откатываясь в сторону, казалось, что теряешь целый мир и себя — вместе с ней. Она лежала на полу, тяжело дыша и криво улыбаясь. Отчаянно-насмешливым шепотом сообщая потолку, в который смотрела, что теперь знает, какова цена. Его прикосновения. Его близости. Его цена. Две смерти. Убийство. Кровь на ее руках. Несколько минут. Страсть. Он в ее руках. Едва заметно поблескивающий нож лежал между ними. Между теми, чьи пальцы медленно встретились на холодном клинке. Между теми, кто не сводил друг с друга настороженных взглядов. Между женщиной и мужчиной. Между убийцей и… жертвой? Он всегда покорялся отцу. Он всю жизнь жил под влиянием брата. Он теперь — с ней.