Кэрил: сборник мини

Утратив все, она нашла его. И, может быть, это неправильно, не хотелось даже думать. Ей просто нужен был повод оставаться в этом страшном мире. Кто-то, ради кого она продолжит жить. А он так хорошо подходил — он нуждался… нет, не в ней, но в спасении. В спасении от самого себя — а это ведь сложней всего. Уж она-то знала. Знала, подходя раз за разом, отыскивая его в самых дальних уголках фермы, заглядывая в упрямо отводимые раздраженно-растерянные глаза и проявляя заботу. То, чего он никогда раньше не видел, чего не понимал, чего даже, казалось, боялся. Дичился, сжимая кулаки, кусая губы и отворачиваясь. Поворачиваясь спиной, два давно уже не белых крыла на которой дарили ей надежду — он даже не догадывался. Такой сильный, такой злой, такой… ребенок. Иногда ей становилось страшно: слишком резкие движения, слишком раздраженные слова, слишком насмешливые взгляды. Но она не сдавалась, а в голубых глазах плескался лишь один-единственный молчаливый вопрос. Ты же меня не обидишь, правда? Утратив ферму, они не могли найти ничего. Только друг друга, каждый вечер усаживаясь вокруг костра и глядя на блики огня, говорящего, что они снова не смогли отыскать убежище. Но все же были вместе, и это главное. Это вдруг стало тем, что спасает каждого. Его, ее, их. Она старалась учиться выживать в этом новом мире, она делала все, а он ей помогал. Направлял с короткой улыбкой, одобрительно косился при каждом попадании в цель, едва касался ее рук, показывая, как лучше держать оружие, и всегда был рядом. Только ей что-то рассказывал, только ее искал взглядом, возвращаясь с охоты, только возле нее присаживался у очередного костра — никто уже даже не удивлялся. Они не говорили лишних слов, понимая друг друга с полувзгляда. Так просто, так быстро и так непривычно. Она каждое утро улыбалась только для него, каждый день приносила еду лично ему и всегда ждала его с охоты. Ждала и больше всего на свете боялась, что он не вернется. Дожидалась и смотрела на него с одним-единственным отчаянным вопросом, поселившимся навеки в голубых глазах. Ты же меня не оставишь, правда? Утратив надежду, она все равно верила в него. Просто знала, что будет верить до конца — если он жив, он не оставит ее. Он не позволит ей умереть в этой темной, маленькой камере, из которой она не могла выбраться: не было сил, не было даже времени, ведь редкие проблески сознания оказывались слишком короткими. И все — о нем. Он был сильнее жажды, сильней голода и любой ее боли. Только в его имени на пересохших губах можно было забыться и не помнить о том, что спасения нет. Что ее, наверное, давно похоронили, что они, возможно, и сами давно мертвы. Что вокруг нет никого и ничего, лишь пустая, и такая полная — ходячими, тюрьма. Только темнота и тишина. В которой, если позволить себе закрыть глаза, можно разглядеть два светлых крыла на широкой спине. В которой его крепкая ладонь протягивает маленький и нежный белый цветок для нее. В которой его глаза светятся улыбкой, теплотой и верой. Верой в нее и ее силы. В то, что она еще жива. И она продолжала жить для него, впиваясь ногтями в ладони и толкая дверь в попытке выбраться. В попытке расслышать уверенные шаги совсем близко и закричать, что она здесь, что она жива. Но слов не было, не было даже слез — только голубые глаза, с надеждой вглядывающиеся в его лицо, убеждающиеся, что ей это не снится, и задающие один-единственный простой вопрос. Ты же меня спасешь, правда? Утратив брата, он замкнулся в себе. Просто не хотел никого видеть, просто не слушал обращенных к нему вопросов, просто отворачивался от каждого, уходя — сбегая. Он шел на охоту, он ехал на вылазку, он скрывался в своей камере. Только бы не видеть сочувствующих взглядов, только бы не слышать утешающих слов, только бы не замечать всех тех, ради кого его брат умер. Ему нужно было время, это пройдет, он забудет — говорили они. Но она не хотела ждать. Не могла. Вспоминала, как когда-то давно он приходил и садился рядом с ней, разделяя ее горе своим молчанием, и понимала, что теперь ее очередь. Приходить в его камеру, присаживаться рядом и разбивать его молчание своими словами. Ломать воцарившуюся темноту своей улыбкой. Разрушать его пустоту своими осторожными, мягкими прикосновениями. Просто пробежаться кончиками пальцев по его вздрогнувшей ладони, только положить руку на его напрягшееся плечо, тихо коснуться губами виска, чтобы больше не снились кошмары, торопливо поправить длинную челку и едва заметно улыбнуться в ответ на его возмущенный взгляд. Он начинал обращать внимание на происходящее вокруг, он реагировал на ее присутствие, он продолжал жить. Она каждый день приходила к нему и просто рассказывала о том, что все будет хорошо. А в голубых глазах теплился один-единственный тихий вопрос. Ты же мне веришь, правда? Утратив причины жить в постоянном страхе, она все равно боялась. Боялась сильно, боялась ежедневно, боялась за каждого. Слишком хорошо она знала, что ничего не дается просто так. Что за каждым солнечным днем приходит буря. Что каждое теплое лето сменяется холодной зимой. Что каждый друг может однажды стать чужим человеком. Медленно или быстро, случайно или предсказуемо, ожидаемо или вдруг. Нужно всегда быть начеку, и она пыталась сделать все возможное, подготавливая к жизни и опасности самых беззащитных — детей. Боялась, что ее не поймут и, наверное, не зря. Никому не хотелось думать о плохом, готовиться к худшему, бояться жить. И только он, кажется, все понимал, с тревогой заглядывая в ее глаза и все чаще отказываясь уходить на поиски давно исчезнувшего врага. А может быть, не понимал, может быть, просто чувствовал. Где-то там, в глубине души, знал. Знал ее, знал жизнь, знал всё. Он тоже брал на себя слишком много, не думая о том, что однажды может не выдержать. Стал совсем другим и все равно оставался самым близким и родным. А она наблюдала за ним с улыбкой: счастливая, гордая и… ревнующая. Все чаще боялась коснуться без причины и, вопреки этому, все смелей шутила с ним. И только смотрела полными надежды голубыми глазами, в которых можно было увидеть один-единственный немой вопрос. Ты же со мной, правда? Утратив все, уже во второй раз, она понятия не имела, что делать. Ведь теперь потеряно было действительно всё. И даже он — тот, кого она, кажется, сумела спасти. Тот, кому так и не удалось спасти ее. Спасти от самой себя — это ведь сложней всего. Уж она-то знала. Знала, безразлично пытаясь найти убежище на ночь, держась за те тонкие ниточки, заставляющие ее жить. И она больше не называла это жизнью, только выживанием. Таким простым, безыскусным, звериным. Ради ее маленьких девочек, ради него, того, в кого она до сих пор верила, давно утратив веру в Бога, а может быть даже, впервые в жизни, ради самой себя. Ведь, по сути, у нее больше никого и не осталось. Только она сама. А был ли у нее кто-то когда-то, кроме нее самой? Муж, дети, друзья? Он? Теперь она не уверена. Не уверена ни в чем, кроме того, что завтра будет новый день, а потом еще один и еще. И так до самой смерти, до конца, который, возможно, станет для нее избавлением. Она не верила ни во что, оказываясь вдруг такой сильной, такой ловкой и удачливой, безразлично удивляясь этому и продолжая жить. Выживать. Только на рассвете, один раз в день, она позволяла себе обратить в небо равнодушный взгляд голубых глаз, в котором едва блестели искорки одного-единственного, скрываемого ею от самой себя, вопроса. Ты же найдешь меня, правда? Утратив даже веру, вернувшись в тюрьму и осознав, что не осталось ничего и никого, она все равно надеялась. Заставляла себя забыть эту новую жестокую правду — все мертвы, никого больше нет. Его больше нет. Вглядывалась в дорогу перед собой, с замиранием сердца заходя в каждый новый дом, стараясь даже не дышать, лишь бы вдруг однажды услышать за спиной его тихие шаги. Она убеждала себя, что эта надежда смешна, что ни к чему хорошему, кроме безумия, это ее не приведет, что пора прекращать. Осторожно пробиралась через заросли к виднеющейся вдалеке железной дороге и прижимала к губам ладонь, впиваясь зубами в тонкую кожу, кусая себя в попытке понять, не спит ли она. Наверное, он услышал ее шаги, наверное, он ощутил ее взгляд, наверное, он что-то почувствовал. Иначе, зачем бы оборачивался так медленно, даже не поднимая оружие, нерешительно вглядываясь и, кажется, тоже не веря. Что это она — та, которая, забыв обо всем на свете, спешила вперед, не видя ничего вокруг, кроме него одного. Не слыша ничего, кроме его хриплого голоса, с трудом произносящего ее имя. Не чувствуя ничего, кроме тепла его тела и неуверенных рук, осторожно касающихся ее плеч, проводящих по спине и вдруг резко, с силой, прижимающих к себе — ближе. И, наверное, в ее глазах тоже не было ничего, кроме его отражения, кроме слез счастья, кроме одного-единственного, самого важного, вопроса. Ты же… правда? Правда.