Не нуждаясь в ответном чувстве

      — Может быть, ты отложишь телефон хотя бы пока ешь?       Настя смотрит на меня хмуро, но мобильный выключает и убирает в сумку. Так-то лучше.       Звуковой сигнал о сообщениях, что приходят один за другим, нарушает тишину в маленькой уютной кафешке, на нас даже начинают оборачиваться другие посетители, но дочь демонстративно игнорирует раздражающие звоночки.       Димка возюкает ложкой по креманке, собирая со стенок крем, то и дело принимаясь за пересказывание сюжетов мультиков и своих школьных будней, Настя уныло молчит, уставившись в окно, а я думаю о том, что совсем недавно мог обсуждать с дочкой все на свете.       Я стал меньше уделять внимание детям, может быть, дело в этом? Жду звонка от какого-то придурка, точно зная, что пошлю его, едва ли взяв трубку. Не могу контролировать это, но пытаюсь, и моя готовность отказать ему — лучшее тому подтверждение.       — Расскажи мне о ней, — произносит Настя, буравя меня взглядом.       Я поднимаю на нее глаза. Мой кофе не тронут, ее чай — тоже.       Иногда мне кажется, когда я сижу к ней лицом к лицу, что я смотрю в зеркало.       Сглатываю вязкую слюну и хочу спрятаться под стол от ее холодного взгляда, что буквально сканирует меня. Она знает, что я вру.       — Нечего рассказывать. Мы расстались.       Слова даются мне тяжело, потому что это нихрена не правда. Мы не расставались «с ней», потому что мы ни хрена не встречались «с ним».       — Она красивая?..       — Настя! — обрываю ее на полуслове. — Я же не расспрашиваю тебя о Сереже!       — Да, потому что ты просто запрещаешь мне с ним видеться! — огрызается дочь и достает телефон из сумки.       — Твой Сережа…       Замолкаю, потому что сказать мне больше, действительно, нечего.       Димка смотрит на нашу перепалку и молчит, что странно. Обычно он обязательно должен вставить свои пять копеек в разговор.       Вздыхаю и, понижая голос до шепота, произношу, стараясь придать тону мягкость.       — Ты достойна лучшего, правда, доча.       Настя вскидывает на меня пылающие гневом глаза, но, вопреки моим ожиданиям, не разражается гневной тирадой в духе «тебе-то-откуда-знать» или «он-и-есть-лучшее».       Что ж, я продолжу.       — Что случилось? Скажи прямо.       Настя упрямо поджимает губы, а потом вдруг бросает телефон и обходит стол, садится рядом со мной на диван, заставляя нас с Димкой подвинуться.       — Почему ты мне ничего не рассказываешь? — обиженно шепчет она, прижимаясь ко мне плечом. — Бать, ты никогда не скрывал от меня ничего.       Я чувствую себя настоящим мудаком, но что мне ей ответить? «Прости, доченька, но твой отец немного педик»? Ту правду, которую ей знать не следует? Или чуточку больше?       — Нечего там рассказывать. У нее семья, дети…       — У тебя тоже! — шипит в ответ Настя. — Или она замужем?       — Разведена.       — Ну, так в чем проблема?!       Димка смотрит с интересом, слушает, и я не знаю, что он там в своей голове думает.       — Все сложнее, чем кажется.       — Вы спали, а это уже серьезно! — авторитетно заявляет дочь, а я только возмущенно вскрикиваю:       — Настя!       — А что я такого сказала? — она только хмыкает. — Еще скажи, что вы там в шахматы играли, ага!       Я легонько толкаю ее в плечо, а она только смеется и отмахивается. Как же мне не хватало ее смеха.       — Давай договоримся так, — взъерошив ее волосы, произношу я, возвращаясь к теме. — Если произойдет что-то серьезное, ты узнаешь первой.       Она кивает и отвечает:       — По рукам.       Не могу сдержать улыбки. Она такая взрослая, но в то же время еще такая юная…       После кафе мы отправляемся в парк. Сегодня достаточно тепло, но я все равно заставляю ее надеть шапку под предлогом, что она подает плохой пример брату.       Настя немного возмущается для вида, но все-таки надевает, и я вижу, с какой нежностью она смотрит на Димку.       Вместе они словно настоящие вымогатели сперва выпрашивают у меня сладкую вату, потом покататься на гиробордах, потом колу, и в итоге я сам не замечаю, как покупаю пиццу на ужин, растратив последние деньги в кошельке. Домой едем за Настин счет, но она не против — ведь я же сам ей эти деньги и даю. Она каждое лето порывается идти работать, но неусидчивость и неумение заниматься одним и тем же быстро уничтожают эти благородные порывы. Листовки мы раздаем неделю, при этом больше тратим на дорогу и еду, бросаем это дело и идем на отцовские денежки кушать суши с друзьями.       Я бы и больше денег ей давал, если бы зарабатывал больше, или если бы они не таяли так стремительно. А то только вроде начнешь немного собирать, то ботинки у детей расползлись, то куртка порвалась, да и приходится еще откладывать на университет, а он уже не за горами.       Дома все расходятся по углам: Настя в свою комнату смотреть сериал, Димка строить трассу из книг и других подручных материалов прям посреди зала, а я заваливаюсь на диван с книгой. Но то ли автор бездарь, то ли читатель слишком увлечен своими проблемами, вскоре чудесное произведение самого талантливого графомана отправляется на полку, а я иду на кухню. Там спокойнее, можно подумать, выпить кофе…       Мобильный телефон оживает, и, вопреки моим надеждам увидеть незнакомый номер с давно уже заученными наизусть цифрами, на экране высвечивается «Юрка».       Тоже хорошо, друг детства как-никак.       — Саня, только не говори, что ты не можешь, сидишь с детьми, что-то еще. Никаких отговорок! Хочу видеть тебя завтра на дне рождения! — вместо приветствия басом заявляет Юрец, и я слышу на заднем плане до боли знакомые голоса.       — Честно, брат, никаких отговорок! — улыбаюсь, присаживаясь на край стола. — Завтра как раз у меня выходной!       — Мелкие в школе?       — Куда им деться? — смеюсь, потому что голос на том конце провода становится уж очень хищным.       — Тогда на пять. Нет, на половину пятого жду тебя в нашем любимом, дорогом сердцу и кошельку баре «Шахта».       — А Тимка, Машка будут? — имена школьных друзей звучат непривычно. Тимофей — региональный директор сети супермаркетов, его супруга Мария — глава департамента по вопросам финансов. Это уже не те лопоухие школьники, что боятся завуча и курят за углом школы.       — Конечно будут! Я тебе больше скажу, сама Нина Комарова к нам пожаловала!       — Ого! Она же в Германии жила, неужели приехала ради тебя? — хмыкаю, вспоминая Нинку, парторга школы.       — У тебя устарелая информация, друг мой! Нина развелась, снова вышла замуж, но уже за испанца или итальянца, один хрен! И теперь у нее бегают по дому два прекрасных сынишки — один голубоглазый ариец, а второй маленький цыганёнок, амиго!       — Мучо грасиас за информацию, но я бы посоветовал тебе не говорить при ней так про ее детей.       Юрка только смеется в ответ.       — Ох, вы семейные люди такие скучные!       Мы целый час обсасываем все, что произошло за это время. Одноклассников, которые добились успеха и которые оказались на самом дне, школьные годы, ситуацию в стране, цены на бензин. Юрку всегда было сложно переговорить, но еще сложнее переслушать. Душа компании, так сказать.       — Ну, у меня уже телефон сел, — деланно возмущенно заявляет друг. — Это все ты виноват!       — Ох, прости, тебе привезти зарядку? — улыбаюсь, но быстро перевожу разговор в другое русло. Юрка такой, что еще чего доброго уговорит приехать прямо сейчас. — Ну, иди, заряжай, а мне еще ужин готовить.       Вру, конечно, но не совсем. Мы уже наелись пиццей до отвала, но неплохо было бы еще и на завтра что-нибудь приготовить, чтоб Настя не парилась. Например, плов.       Кладу трубку и принимаюсь за работу. Чищу морковь, режу, обжариваю с луком… в работе время летит незаметно. Почти удается не думать о Дамире, о той сумасшедшей ночи, о жарких прикосновениях и боли, которая, кажется, до сих пор ощущается во всем теле.       Слышу, как Настя с Димкой спорят, кто первым идет в душ. Вернее, спорят, кто кому уступает. Дима пытается пропустить вперед сестру, якобы она девочка, а Настюха настаивает, что брат младше и первый идет он.       Губы невольно расплываются в улыбке, когда я слышу, что вопрос решается на «цу-е-фа». Все-таки я воспитал прекрасных детей.

***

      Гуляния в тридцать пять лет не сильно-то отличаются от гуляний в двадцать пять.       Да, может, тому способствовала обстановка, что за десять лет почти не изменилась. Все те же расшатанные дубовые стулья, та же черная барная стойка, те же свисающие с потолка ведра с углем, и, конечно же, главная достопримечательность — самая настоящая вагонетка.       Из нового — современная техника и небольшая сцена для молодых и не очень музыкантов. Ее можно было за символическую плату забронировать и отжигать свои «хиты». Вторник — день поэзии. Там, как говорили ребята, один сплошной Есенин с «Письмом к женщине» и Маяковский с «Лиличкой». Другого вчерашние школьники в своих школах не изучали.       Но вот иногда можно было попасть и на более качественный, как любит выражаться Настя, (уместно ли здесь это слово?) контент.       Сегодня, чтоб не слушать всяких доморощенных гитаристов с писклявыми голосами, Юрка заказал музыканта — молодого, но, по словам самого именинника, невероятно талантливого парня.       Я, едва ли спустившись в подвальный бар, сразу обращаю внимание на мальчика и сперва мне кажется, что он не старше Настюхи, но, присмотревшись, я понимаю, что пацаненок просто хилый на вид. Того и гляди перевесит его гитара, да упадет музыкантишка головой вперед со сцены.       — О-о, Саня! — Юрка вскакивает со своего места и подходит ближе, покачивая уже внушительным животом. Он никогда не был худеньким, но возраст добавил ему еще немного кило. — Брат, как же давно я тебя не видел-то!       — С днем рождения, — улыбаюсь, вручая бутылку самого дорогого виски, какой только нашел, и коробку с запонками. Уверен, ему понравится. — Прикинь, думал, не узнаю уже тебя!       — Ты по голосу меня узнаешь! — ржет, и мне так тепло становится на душе от того, что этот человек, что ныне дослужился до капитана, все еще мой друг, с которым мы вместе натирали мылом доску и курили за гаражами. — Проходи за стол, — он делает широкий жест рукой, и я наконец-то подхожу к остальным.       Лица знакомые, но я не могу поверить, что мы все так сильно изменились.       — Тим, — называю я по имени высокого, совершенно лысого улыбчивого мужчину, в котором узнаю Тимофея.       Он смеется и пожимает мне руку, а я не могу нарадоваться, что голоса их не изменились.       — А я думал, не узнаешь!       — Да я бы и не узнал тебя, но вот Маша вообще такая же! — подмигиваю полненькой беременной женщине рядом с ним, в которой действительно с легкостью узнаю заучку с двумя хвостиками, которая ябедничала на нас учителям и показывала язык, получая «пятерку».       Она кокетливо улыбается и обнимает меня, прижимаясь щекой к плечу.       Все такая же мелкая.       — Кого ждете? — спрашиваю их, когда мы наконец-то усаживаемся по местам.       Тим вертит в руках бокал пива, рассматривая висящие на стенах таблички, как в настоящем забое.       — Пацан будет, я уверен!       — Этого мы не знаем! — упрямо отвечает Машка. — На УЗИ ребенок отворачивается, ну, мы и решили, что бросим попытки узнать пол, и потом уже по факту будет ясно и однозначно.       — Кто бы ни был, пусть будет здоровым! — заявляет Юрка и встает. — А вот и наша Нинка пожаловала. Агов, Нин, как там партия? Ленин все еще стоит, не шатается?       — Стоит, в отличии от твоего члена, старпер! — худая как палка, рыжая, как и много лет назад, женщина, налетает на Юрку, запрыгивает, обхватывая ногами.       Я только улыбаюсь, вставая со своего места. Всегда думал, что эти два огонька созданы друг для друга, но Юрец убежденный холостяк, а Нина… в Испании или Италии.       Юрка кружит ее по бару, а она что-то возмущенно кричит о том, почему он еще не генерал.       Вижу, что Тим тоже поднимается: все-таки не зря нас наша классная руководительница на каждом уроке этики учила девушек вперед пропускать, подавать руку, вставать, когда заходит старший или женщина. Даже то, кто с какой стороны должен идти друг от друга, а уж там нюансов тьма просто!       Спустя еще полчаса начинает подтягиваться народ. Мальчик музыкант играет на гитаре все, что мы ему заказываем и, если сначала это было приличная, хорошая музыка: Eagles, Sting, Hypno5e, Radiohead, то ближе к десяти музыка стала… мягко говоря, для другой аудитории.       — Кольщик, наколи мне купола! — орет капитан Шахов, на правах именинника усадив чужую жену Нинку себе на колени. — Рядом чудотворный крест с иконами!       То, что играл порядком уставший гитарист, было вовсе не слышно за громовым басом пьяного Юрки, пьяного Тима и уж точно не менее пьяными голосами друзей именинника.       Я запомнил только Олега, сослуживца Юры, и Пашку, двоюродного брата Юркиной первой девушки, с которым он вместе в университете учился.       Всюду слышатся раскаты грубого хохота и непристойные шутки «за 300». Все кричат что-то свое, не слушают друг друга, постоянно чокаются и заставляют официанток то подносить, то уносить тарелки.       Вскоре Машка устала, взяла такси и, попрощавшись, уехала домой, а Тим, закинув ноги на стол, принялся пересказывать все, что он знал о Юрке.       — Вот иду я однажды со школы домой, а тут дождь! Да и какой дождь! Ливень! Я ноги промочил, замерз как собака, до трусов промок, а вижу, Юрец идет! — Тим ударяет именинника со всей свой пьяной силищей. — Идет босиком, штаны подкатаны до ляжек, рубашка вся в грязи, но счастливый…       — Посади свинью за стол, она и ноги на стол, — беззлобно ворчит Нинка, сбрасывая ноги Тима со столешницы.       Зацепили бокал. Его внесли в счет, осколки быстро убрали.       — А помнишь, как нас с тобой и Саней отправили на селуху за прогулы, помнишь?! — восторженно вопит Юрка, стукнув рюмкой по столу. — Мы тогда еще жили в той развалюхе, похожей на сарай! Ох, и хорошо мы тогда сладили!       — Скорее, тебе стоило бы сказать, что мы ссорились ежедневно и спорили по каждому вопросу, вплоть до выбора лопаты!       — Кто спорил? Это мы что ли спорили?! — я демонстративно развожу руки в стороны, изумленно моргая. Голова дурманится от выпитого, всем хочется немного пообезьянничать. — Мы вообще не спорили!       — Ну да, скажи еще! — Тим проводит ладонью по своему бритому черепу и смешно кривляется писклявым голоском: — «Убери эту уродскую лопату, ею только навоз копать!»       — Ага, дали, блять, три лопаты, и те каличные! — бухтит Юрец, опрокидывая рюмку. — Лопата вообще была главным элементом нашей трудовой деятельности.       — И она же была бездарно просрана на третий день!       — Не просрана! — вскидывает палец вверх Тим. — А обменяна на бутылку самогона у мужика из соседней деревни.       — Ну и вставила же нам тогда Тамара Петровна! — смеюсь я, вспоминая лицо нашей классной руководительницы. — Помните, как мы пьяные пытались уговорить ее не звонить родителям?       — Да, конечно, сейчас-то мы понимаем, что не звонить родителям было нельзя, — серьезно кивает Юрец. — А ты, Сём, помнишь, как мы…       Все его внимание переключается на сослуживцев, с которыми мы были не знакомы, и нас с Тимом принимается развлекать Нинка, рассказывая о своем португальском (как оказалось) муже, детях, работе.       Разговоры плавно стихают, мальчишка с гитарой уже не играет, попивая винцо, сидя на сцене и привалившись спиной к стулу.       Вся пьяная компания, как это бывает к концу вечера, разбилась на группки по интересам, один только Юрка умудряется быть со всеми, всем уделить внимание, не теряя нити разговоров. Уникальный человек, не иначе.       Я как раз рассказывал о забавном случае на работе, когда тяжелая дубовая дверь вдруг распахнулась, впуская в наполненное сигаретным дымом и алкогольными парами помещение бара колючий морозный воздух.       По распаленной коже пробегают мурашки, и я оборачиваюсь, сталкиваясь взглядом с…       — Эй! — я вскакиваю со своего места и почти бегу навстречу дочери, машинально отслеживая эмоции. Не расстроена ли она, не плачет ли она, не напугана ли она.       Может, это глюк и всего лишь мое отражение в какой-нибудь зеркальной поверхности? Как же мы, блять, похожи!       — Бать, ну это не смешно! Час ночи, тебя нет, я не могу до тебя дозвониться! — Настя упирает руки в бока и смотрит на меня таким уничтожающим взглядом, нахмурив бровки, что я готов провалиться под землю.       Достаю телефон. Вот черт, связи нет. Подвал, чтоб его!       — Ты сама сюда что ли?..       Из тени выходит Дамир, и у меня крыша окончательно съезжает. А он что здесь делает?!       За столом утихают разговоры, все оборачиваются к нам.       — Пардон, я отлучусь ненадолго, — смущенно бормочу я Юрке.       — Саня, это твоя дочь?! — ошарашено восклицает именинник, поднимаясь на ноги. — Боже, сколько тебе?       — Пятнадцать, — испугано пищит дочка, отступая на шаг назад. Ну да, пьяный громила бандитского вида значит ее пугает, а разъезжать с каким-то незнакомым Дамиром — это нормально!       — С ума сойти, не ну я знал, что как бы Сашка рано детей заделал, все такое, но как быстро дети растут-то! — Юрка качает головой и только рукой машет, отпуская меня. Тут же начинает забалтывать гостей, отвлекая от созерцания не самой приятной сцены, за что я ему безмерно благодарен.       Я, мгновенно протрезвев на пару промилле, отхожу от стола и, стараясь не смотреть на Дамира, обращаюсь к Насте и только к Насте.       — С кем Дима?       — Бать, неужели ты думаешь, я бы оставила его одного?        В голосе дочки столько возмущения, что я невольно улыбаюсь.       — А теперь все с самого начала.       — Ну, я звоню тебе, ты не отвечаешь, — Настя сует руки в карманы и оборачивается на молчаливого мужчину, с интересом осматривающего бар, будто в поисках поддержки. — Уже одиннадцать, Димка спит давно. Я звякнула в клинику и попросила номер Дамира. А кому мне еще было звонить? Карина и Стефан, сам знаешь, уехали на похороны тетки, а Ян…       Я молчу, не говорю, что ей следовало бы позвонить Яну. Потом объясню, потом.       — С кем Дима? — повторяю самый важный вопрос, но отвечает на него Дамир.       — Он с моей бывшей женой и ее мужем. Когда Настя позвонила, мы как раз возвращались с театра. Надеюсь, ты не против, если они переночуют у тебя?       — Я… да конечно нет!       Мне ужасно стыдно, что из-за меня столько народу задействовано. И ведь, наверное, всем завтра на работу, вот Настюхе точно в школу, а мне операцию прямо на девять утра поставили. Ох, и отрежу я завтра чего-нибудь лишнего!       Но, блять, я же оставлял уже Димку на Настю, она справляется. Если бы не этот телефон…       — Чем ты только думал! — ворчит дочка, обнимая меня за плечи.       — Ну, поедем тогда? — не поднимаю глаза на Дамира, потому что это, блин, ужасно неловко. Его бывшая жена, ее муж… м-м, зачем им эти мои загулы? Нужно было отказаться, придумать отмазку, не идти сегодня никуда.       — Ну уж нет! — дочь разворачивается лицом к столу. — Я тоже хочу чего-нибудь вкусненького!       — Настя! Это день рождения, между прочим, и здесь одни…       — Деды! — фыркает она, направляясь к столу.       — О, Анастасия Александровна! — Юрка вскакивает со своего места, освобождая для нее кресло. — Расскажите нам, как успехи в учебе?       — Хорошо, — величественно кивает головой дочка, едва ли сдерживая смех.       Я не успеваю уследить, как ей наливают вишневый сок, приносят чистую тарелку, пододвигают еду.       Она делает это мне на зло, не иначе.       — Пойдем, что ли, — ухмыляется Дамир, обходя меня по широкой дуге, и тоже подходит к столу.       Я спохватываюсь и спешу следом.       — Эм, ребята, это мой знакомый Дамир, Дамир, это мои школьные друзья…       Говорю скомкано, но народ, пьяный и веселый, тут же спохватывается, поочередно протягивая руки, называя свои имена, избавляя меня от необходимости в панике судорожно вспоминать, как кого зовут.       Спустя десять минут моего молчания про меня все благополучно забывают. Я пью сок, неустанно следя за тем, чтоб «доброжелатели» не налили Насте алкоголь и не начали обсуждать при ней что-то, чего ей знать не обязательно.       Но все будто чувствуют, что за столом ребенок, и я замечаю, что даже матерных словечек поуменьшилось.       Юрка что-то увлеченно рассказывает в своей неповторимой манере о наших школьных буднях, и, хоть я и стараюсь не прислушиваться, все равно привычка контролировать информацию, попадающую в уши моих детей, дает о себе знать.       — …и он, прикинь, всю математику сидел и записывал себе эти табулатуры, а Тим вырисовывал постановку рук, доказывая, что так раскорячить пальцы просто невозможно! И все равно Саня это сделал! Руки хирурга от природы, чесслово!       — Бать, я уже и забыла, что ты играл на гитаре! — восхищенно произносит Настюха, оборачиваясь ко мне.       — А? Да, гитара. Давно это было.       — И когда в последний раз играл? — Дамир отрывается от разговора с одним из малознакомых мне сослуживцев Юрки и смотрит с интересом. Мне становится неловко, ведь мы как бы… не вместе. Поссорились, если это можно так назвать.       — Я не особо играл, — бормочу я, потому что ко мне прикованы все взгляды. — Тим играл, я больше пел. И писал музыку.       — Вот не надо скромничать! Пусть ты и не все время играл, но партии посложнее себе брал именно ты! — Тим встает со своего места и направляется к пареньку на сцене. Тот с радостью отдает инструмент и удаляется в сторону туалетов.       Тим протягивает мне гитару, и я, не соображая, что делаю, беру ее. Руки автоматически занимают нужную позицию. Тело помнит, ну конечно же.       — Ребят, ничего не выйдет. Последний раз брал гитару семь лет назад.       Это правда. Я часто играл Амине, а особенно, когда она была беременна Димкой. Очень уж Димка хорошо успокаивался под музыку.       Настя печально улыбается, но я вижу в ее глазах столько нежности и теплоты, что не могу отказать ей.       Мой пьяный мозг может забыть, что такое стеснительность, но аккорды не забудет никогда.       Я поднимаю глаза, сталкиваясь взглядом с глазами Дамира. Он не улыбается, только сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит изучающе. Свет от лампы освещает его лицо, подчеркивая темные тени от усталости под глазами, но он все равно ведь смотрит так, как смотрел той ночью…       Возбуждение ударяет по мозгам. Я не вижу больше ничего и никого, и мне плевать, что все взгляды обращены на меня.       Зажимаю аккорды, перебираю струны, пытаясь придумать, что сыграть.       Я снова вскидываю глаза и понимаю. Наконец-то понимаю.       Дамир едва заметно приподнимает уголки губ, и я полностью погружаюсь в музыку.       Сначала медленно, кое-где допуская ошибки, но потом все быстрее и увереннее порхаю пальцами по грифу, бью по струнам, начиная резко одну из своих любимых песен Сплина. Амина тоже очень любила ее.       В баре мы единственные посетители, музыка в колонках по нашей просьбе давно не играет. Меня слышно отлично, учитывая, какая тут акустика.       — Мне жаль, что тебя не застал летний ливень. В июльскую ночь, на Балтийском заливе Не видела ты волшебства этих линий…       Мой голос немного хриплый, но в целом мне удается держать звук на нужном уровне.       Смелею, перебираю аккорды легче и непринужденней. Голос дотягивает до нужных нот, а тело само все делает, мне остается только петь.       — …что не отразит в том купе вечеринку, Окно, где все время меняют картинку, И мы не проснемся наутро в обнимку…       Боюсь посмотреть на дочь. Боюсь, что она будет плакать. Я играл «Письмо» так часто, что она не могла не запомнить.       Прикрываю глаза, на секунду вспоминая Амину, сидящую на диване и обнимающую руками большой живот. Кажется, что это было так недавно.       — …поздно ночью. Через все запятые дошел, наконец, до точки. Адрес, почта. Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки…       Вскидываю глаза на Дамира всего на секунду. Он смотрит в стол, на его лице совершенно нечитаемые эмоции. Блять, зачем я выбрал эту песню?       Голос мой дрожит, когда я вывожу последние звуки.       — …всадник замер. Замер всадник, реке стало тесно в русле. Кромки, грани. Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве.       Бью по струнам в последний раз и поспешно убираю гитару куда подальше, чтоб не накосячить еще сильнее, чем я это уже сделал.       Идиот ты, Саш, сам себе могилу копаешь.       — Ну, нам пора, спасибо, — под пьяные овации, грозящие перетечь в не менее пьяные слезы, я поднимаюсь на ноги.       Нас отпускают довольно легко, особенно после фразы, что Насте завтра в школу. Наверное, на первый урок разрешу ей не идти, чтоб выспаться смогла. Как-никак, она из-за меня должна в три часа ночи домой возвращаться.       Поспешно надеваю куртку, пожимаю всем руки, прощаюсь, обнимаюсь, выслушиваю слова благодарности за песню.       Да, все-таки не стоило ее петь.       Дамир смеется над шутками пьяной компании, успевает обменяться контактами с Юркой, еще с некоторыми людьми, чьи имена я даже не запомнил, а он каким-то образом сумел завязать знакомство, а потом выходит следом за мной на улицу и тут же достает сигареты. Смотрит на Настю и прячет обратно. Ну да, у него же дочь примерно такого же возраста. Наверное, думает о ней, о том, какой пример подает.       — Бать, это было круто! — Настюха сонно моргает, забираясь на заднее сиденье. — Куда ты дел свою гитару? Я же помню, она была!       — Она сломалась, — произношу тихо, стараясь придать голосу уверенности. — Старая была…       Ну, не говорить же ей, что разбил ее в истерике, когда пытался смириться с трагедией? Сколько хороших вещей тогда оказалось на свалке.       — Юра правильно заметил, у тебя руки хирурга, — произносит Дамир глухим напряженным голосом, заводя двигатель.       Настя спрашивает так много, что мне на секунду кажется, что она совершенно не хочет спать, но к концу поездки ее почти что вырубает.       — Спасибо Вам огромное! — восклицает Настюха, когда машина останавливается на парковке возле моего дома. — А то я прямо не знала, что уже делать!       Она с почти детской непосредственностью перегибается через сиденья и быстро чмокает Дамира в щеку, потом ерошит мне волосы и заявляет:       — Там спать негде, па! А я говорила, купи мне двуспальную кровать, а ты не-е, куда мы будем ее ставить, бла-бла-бла.       — Подожди-ка, а кто инициировал передачу твоего старого дивана соседке снизу? А?       От возмущения я даже оборачиваюсь к ней всем корпусом.       — Тю, так то диван, а это кровать! Ой, все, пап, хватит оправдываться, все равно останешься спать в машине.       — Я?! — смотрю на едва сдерживающего смех Дамира и понимаю, что она это серьезно. — Вы все уже решили, да?       — Поехали ко мне, там переночуешь, — мужчина говорит такое, что мне хочется закрыть ему рот рукой. Боже, ну не при Насте же!       — Вот-вот! — девчонка кивает и открывает дверь. — В общем, поезжай. Я и сама приготовить завтрак нашим гостям в состоянии.       — Настя!.. — кричу, но она уже хлопает дверцей и идет к подъезду. Только сейчас замечаю, что под курткой у нее торчит край ночнушки.       Перевожу ошарашенный взгляд на Дамира и тоже улыбаюсь, потому что выглядит мужчина сейчас крайне довольным. Заговорщики, тоже мне!       Пристегиваю ремень безопасности и, стараясь не смотреть в его наглые смеющиеся глаза, спрашиваю:       — Вы, я вижу, подружились?       — Ну конечно, она мне все уши прожужжала, пока мы ехали к бару. Она хорошая девочка, добрая.       Пожимаю плечами, чувствуя, как тепло от похвалы разливается внутри меня.       — Мне, наверное, не стоит больше оставлять их одних на ночь. Столько хлопот доставил тебе и твоей семье.       — Это да. Я не хотел приезжать.       Меня будто ведром холодной воды обливают. Почему-то это… больно слышать. Хотя, конечно, нечто подобное я ждал. После всего, что я ему сказал, ясно дав понять, что не собираюсь заводить отношения и не хочу продолжения случайных встреч, которые однажды обязательно выльются мне в проблемы…       Дамир как ни в чем не бывало продолжает:       — Я имею в виду, что ты вполне конкретно выразился о своем нежелании больше видеться.       Вообще-то да, но я все еще немного пьян, потому реальность воспринимается немного иначе, и я, от возмущения хватая ртом воздух, как рыбешка, выброшенная на берег, срывающимся от волнения голосом почти рычу:       — При чем здесь мои желания или нежелания?!       — Факт остается фактом, — мужчина бьет руками по рулю, и от былого веселья не остается и следа. — Ты предпочитаешь прожить всю жизнь в одиночестве, посвящая всего себя детям. Благородно, но глупо. Учитывая то, что через много лет ты поймешь, что детям этого не нужно.       — А что же им нужно? — не могу сдержать крик от злости. Эксперт, бля, нашелся!       — Того же, чего и тебе! Счастья для всех и каждого в вашей семье. Настя, да и Дима, я уверен, хотят, чтобы ты был счастлив, показывал им нужную модель поведения, чтобы они знали к чему стремиться.       — Хватит! — складываю руки на груди, потому что понимаю, что он прав. Но есть одно «но»… батя пидорас — не лучший пример для детей.       Дамир заезжает на подземную парковку и останавливает машину возле самого лифта.       Дышит тяжело, и я вижу, что он борется со злостью, с эмоциями. Да, нам нужно чуть-чуть остыть, а то так недолго и крышей поехать.       — В любом случае завтра будет все понятнее. Идем спать, — наконец-то выдыхает он, хотя я знаю, что ни хрена не будет завтра понятно, потому что неопределенность — это то, что держит нас рядом.