Не нуждаясь в ответном чувстве

      — Если бы я заснул в машине, ты бы меня ни за что не разбудил, — заявляю я за завтраком, когда мы как раз обсуждали, кто как спит.       — Я уже заметил, что тебя могут поднять с кровати только твои биологические часы… — Дамир сонно елозит ложкой по чашке, размешивая сахар. Оладушки, приготовленные мною, он умял минут пять назад. — Но я бы не стал тебя будить. Остались бы ночевать в машине.       — Не особо удобно, не находишь?       Голова немного болит, но в целом я чувствую себя хорошо, в отличие от Дамира, который хоть и вообще не пил, но ранний подъем воспринимает как пытку. Сегодня утром я даже сам приготовил завтрак ему, давая еще «пять минуточек» поспать.       Мужчина поднимает на меня прищуренные от недосыпа глаза и слабо улыбается.       — Ну, может быть, попытался бы донести.       — Ты бы меня не поднял, — фыркаю я, допивая кофе. Я почти готов к работе, удивительно, даже выспался. Точно знаю, что к концу дня сегодня вырублюсь — досыпать то, что не доспал вчера.       — Тебя? — Дамир только ухмыляется знакомой самодовольной кошачьей улыбкой. — Ты легче меня, спортом не особо увлекаешься, так что тебя не так сложно поднять. Донести не уронив уже сложнее — не девочка как-никак.       — Пф-ф, ну конечно.       Он встает на ноги, сбрасывая пелену сонливости, и обходит барную стойку.       — Давай, ради интереса, насколько ты тяжелый.       — Не дури, хорошо? Я, как ты правильно заметил, не пушинка, — улыбаюсь, не двигаясь с места. — Еще спина у тебя стрельнет, дедушка.       — Посмотрим, у кого что стрельнет, внучок!       Дамир без предупреждения подхватывает меня под колени и под спину, без особого усилия отрывая от высокого барного стула. Я испуганно хватаюсь за его шею, потому что на руках у кого-то в сознательном возрасте катаюсь впервые.       — Эй! Ты мне еще свадебное платье не купил, чтоб на руках таскать! — кричу, потому что ощущение такое, что вот-вот соскользну, и тогда кости мои придется из-под диванов выковыривать.       — А ты хотел бы идти под венец в платье? — ухмыляется как кот, обожравшийся сметаны, а я не могу поверить, что мы только вчера хотели выцарапать друг другу глаза.       Удерживает на весу, несет к дивану. Даже немного обидно, что ему будто вовсе не тяжело.       — Сколько жмешь?       Очень забавно интересоваться таким, сидя на руках.       Дамир видимо тоже это понимает, поэтому останавливается, улыбается, глядя в потолок, а потом со всей осторожностью опускает на мягкий диван. Спасибо, что не кинул, как мешок с картошкой.       Поджимаю под себя ноги, а он упирается руками в спинку с обеих сторон от моей головы и наклоняется ниже.       — Тридцать*. Тебе до этого еще есть и есть.       Мы смотрим друг другу в глаза как какие-то школьники, не решающиеся на первый поцелуй, а потом какие-то черти ткнули мне вилами в зад, и я… просто, наверное, захотел тепла.       Подаюсь вперед едва заметно, но он улавливает это движение. Спусковой крючок, сигнал, и вот уже горячие мягкие губы накрывают мои с такой выжигающей страстью, что я невольно постанываю, когда его зубы болезненно кусаются, а щетина царапает щеки слишком ощутимо.       Не разрывая поцелуй, давит на плечи, заставляя повернуться и лечь на диван, а потом одним рывком стягивает джинсы, заставляя не только ткань, но и весь мой мир трещать по швам, рассыпаться на ниточки и лоскутки, терять контроль, терять самоконтроль, терять самого себя.       И я растворяюсь в его поцелуях, укусах, прикосновениях. Просто тону в первой неизбежной боли, в остром как лезвие бритвы удовольствии, которое отсекает все лишнее, в предостерегающем поистине животном рычании, когда я пытаюсь насадиться грубее, так чтобы до искр перед глазами, чтобы запомнить…       Он двигается в одном темпе, удерживая меня на месте все это время. В нем говорит немалый опыт, и мне даже как-то ревностно становится, ведь было множество мужчин, с которыми он этому научился. Сколько парней кричали его имя в постели, сколько парней до сих пор вспоминают пламенный секс с ним?       Тяну руку к своему члену, но он лишь грубо отталкивает ее, и я распахиваю глаза, смотрю с обидой. В его глазах нет веселья, нет нежности, только холодная сосредоточенность и… агрессия.       — Пожалуйста… Дамир… — хватаюсь за его плечи, чувствуя острую необходимость прикоснуться к себе, довести до разрядки, но он молчит, взглядом изучая меня.       Это не секс.       Мне уже не хочется продолжать. Я чувствую себя максимально не комфортно, когда он так смотрит. Так, будто наказывает меня. И трахает тоже так, будто я в чем-то провинился и теперь расплачиваюсь за оплошность.       И мне бы точно понравилась эта игра, если бы заинтересованность была взаимная. Но за фрикциями с его стороны не прячется ничего, кроме физического возбуждения. Тупая реакция тела, которое не спрашивает разрешения, а просто делает, втрахивая меня в чертов диван.       — Дамир… — отворачиваю лицо, впиваюсь взглядом в кухонный комбайн на столе. Грубые пальцы сжимаются на моей челюсти, заставляя повернуть голову и посмотреть в непроницаемые глаза совершенно невеселого мужчины.       Он опускает свободную руку на мой член и сжимает, тут же начиная двигать резко и безжалостно, буквально выдавливая из меня совсем не желанный оргазм. Кончает следом и почти отталкивает от себя, так, что я начинаю чувствовать себя использованной шлюхой, которую поимели и теперь выгонят взашей.       Я жду чего угодно. Объяснений, извинений, да хотя бы поцелуя, но он только выпрямляется и отходит к столу, застегивая джинсы.       Лежать голым с раскинутыми ногами не очень удобно, поэтому я тоже поспешно натягиваю штаны, морщась от болезненного жжения, которое обычно мне так нравится, но сейчас…       Дамир убирает тарелки в посудомоечную машину и произносит, забирая со стола мобильный телефон.       — Поехали, не то ты опоздаешь.       И я чувствую себя Настей, которую я сам выпроваживаю в школу каждый раз, сунув в руки бутерброды.       Атмосфера становится откровенно тухлой, и по дороге мы почти не разговариваем. Так резко переключился, а я ведь даже не знаю почему.       Нет, мозгами своими куриными понимаю, что он хотел поговорить, а не устраивать цирк с медведями и клоунами, но что обсуждать, когда и так все ясно? Я сказал нет — он понял. Проведу с Настей воспитательную беседу и скажу, чтоб в случае чего звонила Яну, в полицию, бабушке, да кому угодно, только не Дамиру!       А сам больше никогда не буду оставлять детей одних на ночь.       Дамир мне объяснил еще вчера, что Юля и Андрей отвезут их в школу сегодня утром, и мы навсегда закроем эту страницу. Неплохо было бы поблагодарить, извиниться за неудобства, но в принципе зачем, если я их даже не видел и никогда не увижу?       Машина притормаживает на парковке, и я уверен, что должен что-то сказать ему. Ну, нельзя же расставаться вот так — молча? Или можно?       — Я хотел… — начинаю, но он прерывает меня на полуслове взмахом руки. Замолкаю, потому что мне сказать действительно нечего.       Отстегиваю ремень безопасности и выхожу из машины, ощущая какую-то иррациональную, неправильную тоску. Говорил себе всегда: не привязывайся, и все равно так оплошал!       — Саш! — окликает меня, когда я уже почти сделал шаг прочь от тачки. — Я заеду за тобой сегодня после работы.       Открываю рот, чтобы ответить решительным «нет», но стекло уже ползет вверх, а машина трогается с места.       Отлично, меня опять не спросили.

***

— Мы не делаем бесплатных операций! — Наташа произносит это тихо и спокойно, но уже в пятый раз, и еще немного, и она начнет кричать, уж я-то ее знаю.       Откладываю журнал и смотрю на часы. Еще час до конца смены. Хреново. Даже не знаю чего хочу больше, чтоб этот час прошел быстро или чтоб тянулся, оттягивая момент. Я могу, конечно, просидеть в клинике подольше, пока ему не надоест, и он не уедет. Ну, может еще быть такое, что он вообще не приедет. Мало ли, что он там мне наобещал?       Ручка в руках дрожит. Я поспешно откладываю ее и сжимаю кулаки. Почему они так дрожат-то?! Сегодня купировал собаке хвост в конце дня, думал, выроню инструменты. Я просто устал, не выспался, да и выпил вчера, хоть не много, но все же.       Да как угодно можно это объяснить, но не волнением, нет. Ни разу. Я не думаю о Дамире весь день, что вы. Я нормальный адекватный человек, взрослый мужчина и бла-бла-бла.       Я идиот.       — Она умирает!.. — старческий голос за дверью в который раз вторит одно и тоже.       Я не выдерживаю. Нет, ну, это уже ни в какие рамки не лезет!       Распахиваю дверь, и ко мне тут же со всей своей старушечьей прытью кидается бабушка с кошкой в картонной коробке из-под обуви. Ну, как кошка, котенок еще. Такой длиннолапый и худощавый подросток.       Всклокоченная шерсть заляпана кровью, половины уха нет, лапа разодрана…       — Собаки порвали? — спрашиваю, отнимая коробку у посетительницы.       — Они, окаянные! Еле отбила!       Перекладываю котенка на стол, осматривая. Дышит тяжело, но вроде внутренние органы в порядке, на животе, спине и голове ран нет.       — Вы его вовремя отбили. Обычно таких котят они только так перекусывают. А у этого вроде даже лапы задние функционируют.       — Спасите, Христом Богом прошу!       Я только киваю. — Посидите в коридоре, я сделаю все, что смогу.       Что мне стоит, в принципе?       Наташа выглядит недовольной, но готовится к операции со всей прилежностью. Она неплохо исполняет поручения, но иногда свои мозги включить забывает.       Руки дрожат, но я лишь сильнее перехватываю пинцет. Кость раздроблена, и боюсь, лапу придется ампутировать. Для молодого котенка это, конечно, катастрофа, но… может попытаться собрать ее?       Поднимаю глаза на Наташу и вижу, что она все понимает.       Мы торчим над этим столом почти час, собирая осколки кости, зашивая кожу, и, когда операция уже окончена, я слышу шорох шин по асфальту. Свет фар на секунду проникает между жалюзи, ласковыми лучиками скользя по стенам. Я ощущаю фантомное прикосновение к своей талии, чувствую аромат дорогого парфюма, а еще до ушей доносится бархатный голос… и всё, понеслась. Дыхания не хватает.       Срываю с лица маску только когда коту уже ничего не угрожает. Его дыхание выравнивается, и меня радует, что я не слышу бульканье крови в легких. Значит, будет жить.       Бабушка в коридоре смотрит в одну точку на полу, не двигаясь, а коробку с котом принимает с такой благодарностью в глазах, что я уверен, завтра принесет целый пакет пирожков нам в знак признательности. Наташа все еще недовольна, что бесплатно операцию провел я, а влетит ей, но я только улыбаюсь и достаю из кошелька необходимую сумму.       Плюс одна спасенная жизнь в копилочку кармы.       Выхожу из клиники спустя ровно пять минут. Задерживаться резко перехотелось почему-то. В дверях сталкиваюсь со своим сменщиком, но мы не особо друг друга любим, так что здороваемся и расходимся как в море корабли. Хорошо, что нам не нужно работать вместе.       Я направляюсь прямиком к машине, потому что от судьбы не убежишь. Если Дамиру еще есть что мне сказать, что ж, пусть говорит.       Сажусь в машину, погружаясь в тепло и уют, как в пуховое одеяло. Мне в руки тут же всовывают стаканчик кофе, прямо как в тот самый первый день. Картон обжигает ладони, но мне даже нравится — отрезвляет.       Я вдруг думаю о том, что есть вещи от которых возникает зависимость слишком быстро. От кофе, от денег, от секса, от сигарет и от уютных машин. Что-то еще? Возможно, но сейчас не об этом.       — Я не заберу у тебя много времени, — произносит он вместо приветствия, заводя двигатель.       Я чувствую, что салон буквально весь пропитался сигаретным дымом и грозовым напряжением. Удивительно, но то ли сигареты дорогие, то ли обивка качественная, но этот запах был приятным.       — Куда мы? — спрашиваю, потому что теперь уж вариантов хоть отбавляй.       — К тебе. Я просто подвезу тебя домой.       Затыкаюсь, наслаждаясь вкусом кофе. Да, домой. Дома нужно будет сварить суп и проверить у Димки уроки. Можно было бы еще пропылесосить, но лучше подождать выходных, а то в такое время шуметь не совсем правильно по отношению к соседям.       — Может быть, ты пока выслушаешь меня?       Выруливает со двора на оживленную дорогу, но почти сразу сворачивает на менее загруженную, избегая пробок.       — Конечно.       Ну, голос мой хриплый, но хотя бы на визг не срывается. Спасибо и на этом.       — Ты спрашивал меня, почему я не найду себе кого-нибудь? Брошу попытки уговорить тебя на нормальные отношения, найду парня, открытого миру и без детей.       Я киваю, потому что да, почти так я и спросил.       — Да потому что отношения — это не только постель. За ее пределами есть целый мир, в котором нужно как-то жить и развиваться. Признаюсь, — Дамир сжимает руками руль, и я вижу, как непросто даются ему эти слова, — да, ты зацепил меня своей красотой…       Что-о? Смеюсь, едва не обливаясь кофе. Не долго, чтобы это не напоминало истерику с подхрюкиванием, но достаточно, чтобы он понял мое отношение к данному «комплименту». Красота? Боже, да что осталось от красоты-то?       — Ты просто… уставший, — Дамир кладет одну руку мне на бедро, успокаивая. Я выдыхаю, останавливая смех. Нервы на пределе. Чувствую себя психом. — На тебя слишком много навалилось, это правда. Но ты красивый.       Отворачиваюсь к окну, чувствуя, как мои щеки заливает краска. Черт, не думал, что получать комплименты так приятно.       — Но главное не внешность, а то, что у тебя в башке.       Он убирает руку с моей ноги и возвращает ее на руль. Еще поворот, и я дома.       — И я прекрасно знаю, что ты боишься, что твоих детей заберут. Этот страх вполне обоснован, но я не предлагаю кричать на каждом углу про наши отношения.       Он тормозит у подъезда, потому что на парковке уже ожидаемо нет места: все уже вернулись с работы домой.       В окнах моей квартиры горит свет. Мои дети…       — А дети обязательно поймут. Они не такие, каким было наше поколение. Поверь мне, они умнее и смелее нас.       Теплая рука ложится мне на затылок, и я чувствую, как все тело начинает дрожать. От желания, от страха, от предвкушения. Согласиться или нет? Что, если Настя не поймет, что, если каким-то образом мать Амины узнает и воспользуется этим, что, если…       Тянусь сам, едва ли касаясь горячих губ. Щетина колет мои щеки, и это так приятно, что хочется еще ближе, еще дольше, еще сильнее. Давно забытое удовольствие…       Пальцы Дамира зарываются в мои волосы, слегка сжимая пряди, а я не могу сдержать стон от этой едва заметной, такой желанной боли.       Отстраняюсь сам. Еще не хватало, чтоб кто-то нас увидел!       — Я должен все обдумать, — произношу тихо. Пустой стаканчик от кофе в моих руках уже свернут в трубочку от нервов, блин.       — Я понимаю.       Его губы трогает легкая улыбка, и мне становится от нее физически тепло. Ощущение, что я нужен, что я не просто партнер на одну ночь, имя которого даже не запомнится, пьянит.       Может быть, действительно и у меня могут быть нормальные отношения?       До подъезда иду неторопливо. Немного пошатывает, и кружится голова. Как все-таки порой поцелуи могут завести, выталкивая из головы все лишние мысли.       Слышу, как заводится двигатель только когда подъездная дверь за моей спиной закрывается. Меня вдруг охватывает страх, ведь там, выше по лестнице, Настя, которой, конечно же, не сейчас, но однажды возможно придется все рассказать.       Открываю дверь своими ключами, чтоб не трезвонить в звонок, и прохожу в квартиру. Запах жареной картошки, музыка из кухни, которую включает Настя, когда готовит, голос Димки, играющего в зале в машинки, все это сливалось в единый, привычный коктейль.       Странно только одно — Настя не идет встречать, как это бывает обычно.       Разуваюсь, снимаю куртку и прохожу на кухню. На сковородке шкварчит картошка, дочка точит печенье, допивая чай, музыка с ноута орет, а она бездумно листает ленту в телефоне, и я вижу, что нихрена она не смотрит на экран, витая где-то далеко.       Первая мысль — что-то случилось.       Я падаю на табуретку рядом, пытаясь поймать ее взгляд. Не плакала, уже все не так страшно.       — Настюш, что произошло?       Я готов услышать что угодно от «мы с Сережей расстались» до «получила двойку по контрольной», но она вдруг поджимает губы и тихо произносит с убийственным спокойствием, от которого не то что сердце сжалось, а все внутренности в клубочек скатались:       — Я видела, как вы целовались.       На меня будто выливают ведро холодной воды.       Видела.       Что ж, разговор придется провести раньше, чем я планировал.       Боже, я столько сил вложил в то, чтобы завоевать ее доверие, стать ей не только отцом, но и матерью, лучшим другом, братом, а сейчас все разрушить? После смерти Амины она ни с кем не хотела разговаривать, выгоняла из комнаты любого, кто пытался ее растормошить, и вот теперь…       Боже, боже, боже, что же я натворил-то?! Вот идиот старый! Захотел большой и чистой? Плати, сука!       — Бать, эй, ты чего в лице меняешься? — она накрывает своей ладонью мои неожиданно сжатые в кулаки руки и испугано заглядывает в глаза. — Страшно смотреть, какие ты рожи корчишь!       — Доча, я… прости. Прости меня, дурака!       Должно быть, в моих глазах сейчас такое жалобное выражение тоскливой безысходности, что выть хочется, но я, блять, впадаю в некое подобие паники, и это невозможно контролировать. Обнимаю ее, сжимая в объятиях, потому что кажется, что прямо сейчас она оттолкнет, наорет на меня, убежит к себе, и больше никогда ничего не будет как прежде.       — Па, ну ты чего? Па, да все нормально, такое бывает. Ну? Ну, чего ты! — она гладит меня по спине, а я из последних сил пытаюсь не зареветь, как девчонка. Нет, я не имею права так поступать с ней! Пусть лучше у нее будет одинокий отец, чем отец педик.       Но она вдруг отстраняет меня от себя и смотрит строго, почти по-взрослому.       — Я прекрасно знаю, что сейчас творится в твоей башке! — говорит с такой уверенностью, что я уже и сам верю, что она действительно знает. — Это, конечно, трэш, но ты ведь вложил в нас столько сил. Выбери хоть раз себя!       Я молчу, потому что не могу ничего ответить. Да и что говорить?       Смотрю на свои дрожащие руки и чувствую, как в горле застревает ком. Я заслужил все это. Точно заслужил.       А Настя, будто не понимая всей сложности ситуации, продолжает:       — Он хороший мужик и он любит тебя. Я чувствую, что любит. Я, честно говоря, догадывалась еще тогда, в клинике, но когда он примчался на мой звонок, даже не спросив, что случилось… Ну, пап, тут все стало ясно!       Мотаю головой, пытаясь прогнать мошки перед глазами. В голове настоящая каша. Оглушающий безбрежный ужас отступает слишком медленно, так, что сведенные спазмом легкие все еще хреново функционируют, то забывая, что значит перекачивать воздух, то вдруг срываясь на гипервентиляцию.       — Единственное, что меня злит…       Затаиваю дыхание, потому что понятия не имею, что ее злит, если не то, что я, блять, с мужиком целовался.       — …так это то, что ты мне ничего не рассказал.       — Я думал, ты отвернешься от меня, — голос мой звучит хрипло и как-то непривычно, но язык хотя бы не заплетается.       Ответить ей нечего, и она только качает головой. Я чувствую себя младше нее, и Дамир прав, дети сейчас совершенно другие.       — Я хотел рассказать, правда, но я и сам еще не дал ему ответ.       Это говорить так непривычно, и я надеюсь, что в тусклом свете от вытяжки не будет видно моих свекольного цвета щек. Ну, это уже слишком — так спокойно обсуждать с дочерью мои отношения с мужчинами.       — Расскажи мне все с самого начала! — просит она, но я слышу, что картошка на сковороде еще чуть-чуть и начнет подгорать.       — После ужина. Обещаю.       Димка не замечает ничего странного и с воодушевлением рассказывает о том, как на уроках рисования его единственного похвалили за лучший рисунок машины. Он вообще делает большие успехи в рисовании и английском, а вот в математике, как и я, не особо разбирается. Зато Настя математик хоть куда. Планирует поступать на кибербезопасность.       Впервые за долгое время я не чувствую бешеной усталости от жизни, и даже впереди вырисовываются какие-то перспективы. Если Настя приняла, то с Димкой будет еще проще. Главное, чтобы в школе об этом ничего не узнали. Не нужно давать им лишний повод для насмешек. А то мало того, что матери нет, так еще и отец конченый.       После той драки к нему не цеплялись, но кто знает, как дети будут вести себя. Мало того, всякие «сознательные граждане» могут сообщить в службу опеки.       Эта мысль меня будто макает башкой в прорубь. Алло, Саня, ты что удумал? Угрозу со стороны матери Амины никто не отменял!       После ужина Димка убегает к себе играть в машинки, а Настя вызывается помыть посуду, что с ней бывает редко.       Молчит, не зная с чего начать разговор.       — Завари кофе, а?       И я не могу ей отказать. Ставлю турку на огонь, включаю кофемолку. Привычные действия, магия, которой меня научила Амина. Ее отец откуда-то с востока, то ли перс, то ли араб, но еще в детстве эмигрировавший с родителями. Он и научил ее разбираться в кофе, а уже она научила меня.       Я не так часто варю кофе на двоих, но уж если варю, то по всем правилам.       Настя заканчивает с посудой и убегает к себе в комнату. Возвращается с шоколадкой.       — Сережа подарил, — произносит она с легкой улыбочкой.       Ох уж этот, блин, Сережа!       И, нет, я не собираюсь пускать их отношения на самотек. Она как-никак моя дочь, и я несу за нее ответственность, пусть даже сам не пример для подражания в этом плане.       Ставлю на стол две чашечки кофе, и потрясающий аромат наполняет всю кухню. Настя ломает шоколадку на полоски и вся обращается в слух.       — Ну, он привез собаку, которую нечаянно сбил. Я прооперировал, потом он подвез меня домой…       — Подожди! — она машет рукой и наклоняется ниже, понижая голос. — Он сказал, что он гей?       По всему моему телу пробегает холодок от последнего слова. Гей. Господи, как же это гадко звучит! Все-таки очень непривычно разговаривать с ней о подобном…       — Нет, но я понял.       — А у тебя раньше были отношения с мужчинами?       Боже, я начинаю чувствовать себя как на приеме у психолога.       — М… да. Но не серьезные.       — И когда ты понял, что тебе не нравятся женщины? — Настя по своей неопытности видит мир очень четким, когда на самом деле все иначе.       Но не буду же я ей объяснять, что в молодости ты можешь хотеть все, что движется, а с возрастом становишься более избирательным. Она сама это поймет, когда подрастет. Не стоит ломать сказку. Поэтому я отвечаю туманно:       — Я всегда это знал. И, чтобы ты не сомневалась, я скажу, что очень любил твою маму. Как сестру, как подругу. Она была для меня солнечным лучиком и если бы она не… умерла, я бы прожил с ней всю жизнь и никогда бы ей не изменял.       — Но ты бы не переставал быть геем? — Настя подпирает голову рукой и берет кусочек шоколадки. Она выглядит более уверенной и расслабленной, чем я.       — Я не знаю, как было бы.       Она только кивает и делает глоток кофе, давая мне возможность продолжить.       — Потом мы встретились еще раз. В тот день Димку нужно было забрать из школы. Ну, когда он подрался с Сеней и Толиком, помнишь? Дамир подвез нас и отвез обратно к клинике. А при третьей встрече, когда я возвращался с Димкой от Карины и Стефана…       — А помню, когда ты поехал с ним куда-то. — Да. Мы поговорили и…       — …и договорились о встрече, — спокойно заканчивает за меня Настя.       Ну, отлично, теперь она точно знает, что мы спали. Я заливаюсь краской, отворачиваюсь к окну и пытаюсь немного отойти, унять колотящееся о ребра сердце. Этот разговор мне дается сложнее, чем я думал.       — Да, я был у него. А потом сказал, что больше не хочу с ним видеться.       — Почему?       Ну, да, ей не совсем ясно, как после такого, на ее взгляд, серьезного шага, можно разбежаться.       — Потому что есть вещи важнее.       — Опять из-за нас с Димкой? — говорит скорее утвердительно, и я лишь вздыхаю, потому что да, из-за этого. — А потом я позвонила ему, и он приехал. Ну, теперь все ясно.       — Да, если бы ты не позвонила ему, а позвонила Яну, Дамир бы больше никогда не появился в нашей жизни.       — Думаешь?       — Он сам так сказал. Решил, что я сделал свой выбор.       Настя понимающе кивает и улыбается во все тридцать два.       — Видишь, как хорошо? Он уважает твой выбор.       Я не знаю, что на это ответить. Опять не знаю. Сегодняшний утренний секс ясно дает понять, что не всегда он уважает мой выбор. Хотя я ведь не просил остановиться…       — А сегодня он приехал и подвез меня домой.       — И что? Ты дал ему зеленый свет? — Настя от нетерпения барабанит пальцами по столу, будто сериал свой, блин, смотрит!       — Я сказал, что подумаю.       — Вот это ты правильно! — она довольно улыбается и вдруг кидается мне на шею, едва ли не разлив кофе по столу. — Бать, я так рада за тебя!       Мне становится неловко, но я обнимаю ее ответ, зарываясь носом в пушистые мягкие волосы.