Не нуждаясь в ответном чувстве

      Я думаю о нём день и ночь, двадцать четыре часа в сутки, в любом состоянии. Мне чудится его голос, меня преследуют его глаза, а еще снится призрачное ощущение губ, целующих мои губы.       Мне с трудом удается улыбаться и отвечать «все хорошо» на Настины провокационные вопросы.       Неделя. Чертова неделя, за которую я переживаю все круги ада, каждый раз чувствуя, что меня буквально разрывает от невыносимой боли. С того самого дня, как я сказал ему по телефону, что все кончено.       Что не вижу будущего с ним.       Что не хочу будущего с ним.       Это произошло спустя всего пару дней после нашего с Настей разговора, на ее день рождения, ее шестнадцатилетие. Я просто готовил праздничный торт, пока она была в школе, и вдруг понял, что обязан поступить именно так.       Все, хватит, наигрались. Доигрались.       — Па, алло! — Димка щелкает пальчиками у меня перед лицом, и я сбрасываю оцепенение, буквально силой заставляя себя посмотреть на него. Да, точно уроки. — Вот тут сложение или вычитание?       Я прищуриваюсь, наводя резкость. В тетрадке криво написано уравнение. Возможно, достаточно сложное, как для второго класса, но вообще-то пустяк. Однако у меня просто нет сил сейчас думать. Я подпираю голову рукой, бессмысленно перечитывая «25 + х = 34».       Вопрос: «х = 34 +25» или «х = 34 — 25».       — Пап?       — Кхм, Дим, я…       Хочется врезать себе по морде, потому что в голове действительно ни одной связной мысли. Плюс или минус?       «Отношения — это не только постель…»       — Па-а?       — Дим, подожди, я Насте позвоню, а то что-то ее долго нет…       Я позорно сбегаю на кухню. Подальше от заваленного учебниками стола, подальше от тетрадки, освещенной желтым светом настольной лампы, подальше от маленьких пальчиков, сжимающих шариковую ручку ядовито-зеленого цвета.       Нахожу телефон на холодильнике и подхожу к окну, кидая рассеянный взгляд на залитый лунным сиянием и ледяным светом фонаря двор. Всего лишь половина пятого, а так тем…       …но.       У подъезда замечаю дочку, без труда узнавая ее по меховой оторочке персиковой курточки и волне русых волос. Стоит в обнимку с каким-то мужчиной.       Мужчиной, определенно мужчиной, а не парнем. Слишком широкие плечи, да и с моего второго этажа очень хорошо видно его покрытые темной щетиной щеки. А еще отведенную в сторону руку с зажатой между пальцами сигаретой. И кольцо. Обручальное кольцо на безымянном пальце.       Настя смеется, а он вдруг хватает ее за тонкую девичью талию и притягивает к себе, целуя.       Целуя. Черт.       Мне хочется закрыть глаза и отвернуться, чтобы не видеть этого. Не видеть, как мою шестнадцатилетнюю дочь лапает какой-то… блять.       Блять-блять-блять! Я за своими педерастическими пиздостраданиями упустил самое, сука, важное!       Телефон летит в стену, на грохот прибегает перепуганный Димка, но я просто не нахожу в себе силы как-то ему все это дерьмо объяснить.       Сердце громко стучит в груди, заглушая все остальные звуки, но один я слышу слишком отчетливо — звук открывающейся входной двери.       — Дима, иди к себе в комнату, — едва сдерживаясь, чтобы не заорать, прошу я, и сын без лишних разговоров выполняет просьбу.       — П-привет? — растерянно бормочет Настя брату, но тот только глаза округляет и закрывается в спальне. — Пап, что произошло?..       Я хватаюсь руками за край стола, пытаясь удержаться на ватных ногах. Голос дрожит, скачет, звучит грубее, чем я того хотел бы.       — Настя, скажи мне пожалуйста, а твой Сережа — это случайно не Сергей Николаевич? Ну, ваш новый учитель математики?       Дочка бледнеет с каждым моим словом, и я вижу, что отрицать она и не собирается. Просто… жесть.       — И сколько ему? Двадцать шесть? Двадцать семь?       — Пап…       — Он, если я не ошибаюсь, женат? И у него, кажется, даже есть ребенок! Настя, о чем ты думала?!       — Па…       — Нет, ты мне просто скажи! Ты так хочешь, чтобы его посадили? Чтобы меня лишили родительских прав и…       — Папа!       Настя сжимает кулаки и смотрит упрямо. В глазах больше нет страха, только гнев, так хорошо знакомый мне выжигающий гнев. Сейчас она как никогда похожа на меня внешне, и я с ужасом представляю масштабы будущей ссоры.       — Ты ничего не знаешь! Хватит мне указывать, хорошо?! Ты… ты прожил скучную, бессмысленную жизнь с тем, кого никогда не любил, желаешь и мне того же?       Я отшатываюсь назад, едва ли не падая, будто она меня ударила, но ведь именно так это и ощущается. Боль пронзает все тело и я чувствую, как стремительно падает давление, от чего ноги становятся ватными, а настойчивый колокольный звон в ушах оглушает.       Коротко, задушенно всхлипнув, дочка разворачивается и убегает в коридор, а я ничерта не могу сделать, потому что дурацкие слезы застилают глаза, а в горле такой ком образовывается, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Давлю глухие рыдания, так и рвущиеся из глотки, закрыв рот ладонью. Волна невылившегося напряжения последнего месяца подступает истерикой, стучит в висках, и мне просто нужно… просто нужно…       Пошатываясь, бреду в ванную, запираюсь и только там позволяю себе сползти по стеночке.       До крови прикусываю губу, чтобы только не шуметь, только бы не испугать Димку и…       Тошнота подкатывает мгновенно, и я едва ли успеваю доползти до унитаза, как меня буквально выворачивает, выкручивая внутренности.       Сережа. Чертов Сергей Николаевич, учитель математики. А ведь я знал, что он молодой, знал, что она ходит к нему на факультативы, знал, но даже не мог предположить, что она влюблена во взрослого женатого мужчину. И влюблена настолько, что наговорила мне все это.       «…ты прожил скучную, бессмысленную жизнь…»       Нет, дочка, ты — мой смысл жизни. Ты и Димка.       Кое-как заползаю в ванную прямо в одежде и включаю холодную воду, наказывая себя за глупость и слабость, остужая бьющийся в истерике мозг. Я дурак. Просто дурак, который почему-то решил, что может предугадать всё, знает, что нужно детям.       А теперь она ушла черт знает куда. Надеюсь, что ей хватит мозгов хотя бы позвонить своему Сереже. Лишь бы не шаталась одна по темным улицам. Лишь бы…

***

POV Дамир

      — Кто там? — почти рычу я, всматриваясь в картинку на видеодомофоне. Перед глазами все расплывается, расползается, и я крепко зажмуриваюсь, пытаясь привести зрение в порядок.       Наконец-то мне удается сфокусироваться на миловидном личике девчонки-подростка. Да, Сашкина дочка Настя.       Внутри все болезненно сжимается от тревоги. Что она делает здесь в такое время? Вспомнился телефонный звонок этой ночью… так это был не сон?       — Настя? — зову я. За спиной девочки кто-то стоит, но явно не Сашка. Выше и шире в плечах, да и темноволосый.       — Дамир, откройте, пожалуйста, — чуть смущенно бормочет она.       Я нажимаю на кнопку, и странная парочка заходит в подъезд.       Сонливости как не бывало. Пока они поднимаются, я нахожу свой мобильный в ворохе постельного белья и убеждаюсь, что Саша действительно звонил час назад.       Что он спрашивал?       «Настя не появлялась?»       Что я ответил?       «Какого черта она должна появляться? Сань, я только с самолета, я сплю!»       Блять, если бы я не бодрствовал до того двое суток я бы наверняка заметил, как дрожит его голос, как убито он произносит эти три несчастных слова, как бросает трубку, не дослушав.       Черт, и вот она пришла.       Я распахиваю дверь, услышав, как зашумели двери лифта. Первое, что бросается в глаза — заплаканное Настино лицо. В голове сразу возникает мысль, что Сашка меня убьет. Не знаю почему, наверное, потому что, если бы моя дочь плакала, я бы сразу подумал о том, как хочу набить морду хоть кому-нибудь.       Второе, что бросается в глаза — возвышающийся за ее спиной молодой мужчина.       — Что случилось? — приглашающе кивнув внутрь квартиры, я только тогда понимаю, что стою в одних штанах. — К-хм, простите. Проходите на кухню, я сейчас.       Пытаясь найти в недрах шкафа футболку, я прислушиваюсь к голосам в коридоре. Нет, слишком тихо, не разобрать.       — Итак, — одевшись, я прохожу на кухню и протягиваю незнакомцу руку для приветствия. — Дамир.       — Сергей, — мужчина отвечает на рукопожатие без тени улыбки, но уверенности в его голосе можно только позавидовать. — Простите, Настя сказала, что не хочет ехать к отцу и попросила отвезти ее к Вам. Но я до конца не понимаю почему и… простите, кем Вы ей приходитесь.       — Сереж, это Дамир — папин любовник, — гордо вздернув носик, заявляет девчонка, складывая руки на груди.       — Бывший любовник, — поправляю я, стараясь игнорировать, как неприятно сжимается сердце от этих слов, а еще как расширяются от удивления глаза Насти.       — Что? Почему?       — Потому что твой отец еще неделю назад послал меня к чертям собачьим, снова впадая в свое любимое состояние паники «моих детей заберут, потому что я гей».       — Ты не говорила, что твой отец гей, — мужчина приобнимает девушку за плечи, заглядывая в покрасневшие от слез глаза, и я, кажется, начинаю понимать что к чему. — Как бы там ни было, сбегать из дома было не лучшей идеей.       — Да, Настя, может, лучше было ехать домой? — наливаю стакан воды из фильтра и протягиваю ей, потому что весь ее вид говорит, что вот-вот прольется новая порция слез.       Она принимает стакан и глухо бормочет, смущенно опустив глаза в пол:       — Н-нет, я много лишнего папе наговорила, а это… он отказывается от Вас ради меня и Димки, а я так… таких гадостей ему наговорила.       От былой дерзости не остается и намека. Теперь она снова испуганная маленькая девочка, поругавшаяся с отцом.       — Настя, тебе шестнадцать, а Вам, молодой человек…       — Двадцать семь.       — Двадцать семь.       — Я знаю, как все это выглядит, Дамир, простите, не знаю, как Вас по отчеству…       — Можно просто Дамир. Да уж надеюсь, что Вы понимаете, как все это выглядит.       — …но у нас ничего не было, и я бы никогда не позволил себе. Понимаете? Я готов ждать сколько надо, — он выглядит очень уверенно, но вот обручальное кольцо на его пальце говорит об обратном. Ждать он готов, ага. Крутит шашни с малолеткой, а потом приходит домой к жене и… господи, как это гадко! Какого черта Сашкина дочка вляпалась в такую историю?       — Как благородно, но вот вряд ли папе все это придется по душе, — стараюсь скрыть издевку в голосе, но у меня хреново получается прятать неприязнь за вежливым равнодушием. Пусть я не Настин отец, но этому Сергею очень уж хочется морду набить. Так, для профилактики. Чтоб даже думать о ней не смел.       — Не пришлось ему это по душе, — всхлипывает девочка, опираясь руками о столешницу, будто ее ноги не держали. — Он все узнал, мы поссорились, и я ушла.       Выдыхаю, пытаясь вернуть голосу былую уверенность. Черт, зная Сашку…       — Он там с ума сходит, Настя, так нельзя поступать!       — Я знаю, но я… мне очень стыдно.       — Стыдно ей, блять! — я оставляю их на кухне и ухожу в спальню. Быстро меняю домашние штаны на джинсы, накидываю куртку и возвращаюсь к недоумевающей парочке. — Вам, Сергей, лучше уйти.       — Но…       — Нет, он прав, — Настя кладет ладошки ему на грудь и доверчиво заглядывает в глаза. — Тебе лучше сейчас не появляться перед папой. Я попытаюсь с ним поговорить.       — Точно? — он смотрит на меня, ожидая подтверждение, но мне так сильно хочется врезать ему, что я едва сдерживаюсь. Поэтому только коротко киваю.       Все вместе спускаемся вниз, я наблюдаю, как он садится в машину, на прощание лишь махнув девчонке рукой, и уезжает. Только когда его автомобиль скрывается из виду, поворачиваюсь к совершенно смущенной Насте и, с трудом подавляя глухое раздражение в голосе, спрашиваю:       — Что ты ему сказала?       — Кому? — она вскидывает покрасневшие от слез и тревоги глаза и обнимает себя за плечи. — Папе? Сказала глупости, о которых буду всю жизнь жалеть.       — Настя, что ты ему сказала? — подталкиваю в спину, заставляя идти к дверям подземной парковки. — Он все равно простит тебя, но я должен знать.       Она всхлипывает, глотает ртом предрассветный туман и вытирает пальцами набежавшие слезы. Ноги ее заплетаются, и по-хорошему ей бы стоило поспать, принять душ, успокоиться, а потом уже разговаривать, но я представляю, что сейчас творится в душе у Сашки, и не могу позволить себе или Насте заставлять его мучиться. Он явно не заслужил такого отношения.       Да, Настя всего лишь девочка, ребенок, но все равно она уже достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои поступки.       Я вижу, что ей стыдно признаваться, стыдно повторять свои слова, но она послушно произносит, забираясь в салон и пристегивая ремень безопасности:       — Я сказала, что его жизнь бессмысленная и скучная, что он… никогда не любил маму и что желает мне такой же участи.       Сжимаю зубы до скрипа, чтобы не накричать на нее сейчас. Потому что не могу судить за слова, сказанные в гневе, учитывая то, что отчасти согласен с ней, пусть даже это немного несправедливо.       Выдыхаю, пытаясь успокоиться.       — Так и сказала?       — Да, так и сказала. Я… я не хочу расставаться с Сережей.       Вот черт, даже сейчас думает о своем возлюбленном. Ну и влипла же она.       — Он женат?       — Разводится, — шепотом отвечает девочка, занавешивая побледневшее лицо волосами. — Извините, но как бы я ни любила папу, я не могу расстаться с Сережей. Почему мы должны расставаться, Дамир? Мы же ничего не делаем!       — Он взрослый мужчина, Настя, — выруливаю на проспект и вжимаю педаль акселератора в пол. Часы на приборной панели показывают без двадцати минут четыре. Рассвет уже, а я почти уверен, что отец ждет ее. Но Димка, должно быть, еще спит. Если мы сейчас завалимся в квартиру, то можем разбудить его, а уж ему точно не нужно ничего этого слышать.       Сворачиваю во двор, достаю мобильный, планируя позвонить Сашке и попросить выйти, но в этом нет необходимости.       Кидаю взгляд на Настю, которая не отрываясь смотрит в сторону собственного подъезда.       На скамейке сгорбившись, сидит Сашка. Можно было бы подумать, что он просто так сидит, наслаждаясь прохладным ночным воздухом, наблюдая за шествующим по двору котом, но затравленное, измученное выражение лица…       Настя выскакивает из машины еще до ее полной остановки и замирает, когда отец переводит на нее невидящий взгляд. Русая прядь падает на глаза, делая его лицо еще более молодым и невинным, но он на автомате тянет руку вверх, убирая ее и…       Взгляд проясняется, а потом вдруг вспыхивает сумасшедшей, почти щенячьей радостью.       — Господи, с тобой все в порядке! — он хватает дочку в охапку и прижимает к груди, утыкаясь носом в плечо.       Я выбираюсь из машины, но не решаюсь подойти, чтобы не разрушить хрустальный момент, имеющий необычайную важность для обоих.       — Пап, не сердись, пожалуйста…       — Настя, как же я испугался, глупышка! Я так тебя люблю… — голос его звучит глухо, хрипло, с надрывом. Он никак не может отпустить ее, и тут явно не до обид на брошенные в ссоре жестокие слова.       — Извини меня, па, я такая дура! Я не должна была говорить это всё, я не… я не хотела, правда. Сережа…       — Я поговорю с ним потом, пожалуйста, потом, — умоляюще тянет он. — Идем домой. Идем, пожалуйста. Все завтра.       — Пап, Дамир привез меня, — шепчет Настя, и Сашка чуть отстраняется, наконец-то смотрит на меня рассеяно, будто не узнавая. Опираюсь на крышу джипа локтями, смотрю ему в глаза, так до конца не понимая, чего хочу от него услышать. — Па, ты же обещал, что…       — Обещал, что подумаю, — потеряно роняет он, будто вообще не понимая, какого черта его сейчас донимают этими разговорами. Я вижу, что его глаза покраснели от бессонной ночи, ресницы слиплись стрелами от слез, а губы искусаны, но и такой уставший и измотанный он мне нравится до безумия. Настолько, что стыдно становится, ведь он возбуждает меня даже в такой момент.       — А потом расстался и ничего мне не сказал? — обижено бурчит девочка. Я ожидаю, что Сашка в своей фирменной манере возмутится, скажет, что это его решение, что он лучше знает, но к моему удивлению он лишь смотрит на меня долгим пронзительным взглядом и вдруг улыбается смущенно и беспомощно, будто извиняясь за свою слабость.       Обнимает дочку за плечи и уходит, не прощаясь.