Не нуждаясь в ответном чувстве

      Жду пять минут. Жду десять минут. Жду пятнадцать минут.       Выкуриваю сигарету за сигаретой, гипнотизируя взглядом окно на втором этаже. На кухне зажегся свет и с тех пор не выключался, хотя на улице уже достаточно светло. Часы показывают двадцать пять минут пятого, когда я тушу в пепельнице черт знает какую по счету сигарету, так и не докурив до середины, и поспешно выбираюсь из прокуренного салона, с трудом преодолевая нервную торопливость.       Не стоит идти, я знаю. Нужно позволить ему самому разобраться, успокоиться, принять ситуацию, пережить, переварить. Но я не могу выкинуть из головы то, какой потерянный голос был у него, испуганный взгляд и бледное лицо, будто… будто…       Дверь мне открывает почти сразу же. Я сканирую его взглядом, но ничего кроме уставших, блестящих в темноте, как у кошки, глаз не замечаю.       Сашка отстраняется, позволяя мне пройти в квартиру, а я не могу оторвать взгляд от его лица, угадывая, о чем он думает.       Я касаюсь пальцами его подбородка, пытаюсь поймать взгляд, но он упрямо смотрит в пол, не поднимая глаза. Ресницы мокрые, губы дрожат, и даже в полумраке я вижу, какие они нежные и искусанные, такие манящие, что я не могу удержаться.       Упираюсь рукой в стену рядом с его головой, нависая. Нечестный ход, за который мне уже стыдно.       Стыдно, потому что он вздрагивает, прижимаясь спиной к стене, и вскидывает глаза, с вызовом глядя на меня. Как кот, которого травят собаками.       — Я не могу уехать, — шепчу, переламываясь пополам от того, что смешанные эмоции в глубине темных расширенных зрачков делят мое сознание на два враждующих лагеря. Один мечтает помочь, защитить, успокоить, а второй… подмять под себя, прогнуть, трахнуть. Неужели я правда могу причинить ему вред?       — Пожалуйста…       Санька вцепляется пальцами в мое плечо и… блять, совсем недавно я едва ли не кончил, глядя на его руки, а сейчас он пытается меня остановить и…       Сука, ну я и тварь!       Понимаю, как мы сейчас выглядим. Как я сейчас выгляжу. Он же столько пережил, а я просто с ума схожу от этих слипшихся стрелами ресниц и фантазирую о том, как заставить его кричать от боли и удовольствия.       Хватаю дрожащее тело в охапку, пытаясь не сильно сдавливать, и утыкаюсь носом в мягкие кудри, вдыхая родной аромат, от которого крыша просто пакует чемоданы и съезжает на ПМЖ.       Санька теряется, замирает, а потом и сам обхватывает меня руками робко и неуверенно, будто не он только что прижимался к стене, пытаясь отстраниться.       Мы стоим посреди коридора как два придурка и не можем отлипнуть друг от друга. В другой ситуации, я бы разложил его прямо там, но не сейчас, когда на нем лица нет.       — Извини… — говорю тихо, но Сашка слышит. Напрягается, пытается оттолкнуть. Не позволяю, удерживая на месте силой. — Я серьезно. Я не должен был давить на тебя все это время.       — Это именно то, что ты делаешь сейчас! — шипит он, начиная всерьез вырываться. — Дамир, отпусти.       Не могу. Прости.       Я не могу отпустить тебя.       И дело не в физическом положении тел в пространстве.       — Саша… — поглаживаю по голове, успокаивая как ребенка. Мне так много хочется сказать ему, но произношу только: — Ты замечательный отец. Слышишь?       — Моя дочь ушла из дома, — хрипло смеется он едва слышно. — Моя дочь встречается с женатым мужчиной, на десять лет старше ее. Я убил свою жену. Я гей, который думает только о том, как бы заполучить член в задницу. Я не замечательный, Дамир, не ври!       Прижимаю его еще сильнее, а потом отстраняю, заставляю посмотреть мне в глаза. Нужно бы убедить его, что все образуется, но вряд ли он поверит сейчас.       Поэтому я хватаю его за локоть и тащу в сторону кухни. Закрываю дверь, запираю на щеколду и, усадив на стул, принимаюсь готовить кофе.       — Настя спит? — спустя целую пропасть угнетающего грозового молчания спрашиваю я, ставя на стол две чашки ароматного крепкого напитка.       — Да, уснула, как только голову до подушки донесла.       Он смотрит куда-то мимо меня. Его лицо, обычно такое оживленное, сейчас на контрасте кажется особенно замкнутым и неприветливым.       Безучастно водит ложкой в чашке, размешивая несуществующий сахар, пялясь в пустоту.       — Я так испугался, — наконец-то бормочет он, просто потому что хочет разделить с кем-то тревогу, а я чувствую себя последней сволочью, ведь меня током шибает от его затравленного взгляда и хриплого срывающегося голоса.       Я хочу его любого. Хочу его счастливого, хочу его несчастного, наверное, именно это и называется «в болезни и в здравии».       — …когда понял, что она ушла. Не брала трубку. Понимаешь?       Он все говорит и говорит, а я, блять, оторваться не могу от изучения его губ, отслеживая каждое движение, прикипая взглядом к порой виднеющимся белым зубам.       — И если она, действительно, влюбилась в этого Сережу, то… что, если у них уже что-то…       — Нет, — резко прерываю его, с трудом отводя взгляд от приоткрытого розового рта. — Он сказал, что не посмел бы, и я почему-то ему поверил.       — Ты… — Сашка морщится, будто от удара. — Ты виделся с ним?       — Он привез ее ко мне, а потом я попросил его уйти. Саш, — я накрываю его сжавшуюся в кулак руку ладонью и шепчу, наклоняясь ближе, — у меня тоже есть дочь и я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но не дави на нее, пожалуйста. Настя — она ведь как ты. Поставь себя на ее место.       Он зло скалится и отталкивает мою руку. Смотрит волком, растеряв последние крупицы страха и тоски.       — А разве я не на ее месте? Я до дрожи хочу быть с тобой, но не позволяю себе потому что…       Выдыхает, понимая, что сказал. Мучительно краснеет, прячет лицо в ладонях и стонет, глухо и протяжно.       — Какого черта, Дамир? — сбивчиво бормочет зарываясь пальцами в волосы, зачесывая их назад. Прикрывает глаза, и мне начинает чертовски не хватать прикосновений. — Почему я могу… нет, должен сдерживаться, а они — нет?..       — Не можешь, не должен, — рычу, не стараясь прикрыть гнев в голосе. Встаю на ноги и оказываюсь рядом с ним так быстро, что он вздрагивает, поднимает испуганные неожиданным всплеском эмоций глаза.       Тяну, впечатывая в себя, и, не давая опомниться или сказать хоть что-то против, сжимаю волосы в кулак и грубо притягиваю, целуя влажные мягкие губы.       Больше кусаю, пытаясь высказать все, что я о нем думаю, а он только стонет и прогибается в пояснице. Гибкий и податливый как пластилин.       Хватаю за талию, за бедра, пытаясь вжать его изящное тело в свое еще сильнее, чтобы слиться в единый комок страсти, потому что он отвечает мне. Отвечает, позволяя делать с собой все это.       Не сопротивляется, когда я укладываю его грудью на стол, только шепчет сбивчиво: «Детей не разбуди».       Не сопротивляется, когда я втискиваю наскоро смазанный прихваченной из машины (на всякий случай) смазкой член в неразработанную пульсирующую дырочку.       Не сопротивляется, когда я начинаю безжалостно втрахивать его в стол, придерживая за бедра.       Только морщится болезненно, кусая костяшки пальцев. И при этом подается назад, грубо насаживаясь, сбивая с ритма, так, что я вынужден сильнее навалиться на него, прижимая своим весом, чтоб не дергался.       Обычно в такие моменты он уже подвывает на одной ноте, но сейчас нам надо быть предельно тихими, не забывать, что… господи, о чем там мы не должны забывать?       Он ищет тепла, жмется доверчиво, как котенок, а все, что я могу дать ему — это свою неуемную похоть.       Такая неиссякаемая страсть у меня впервые к кому-то. Я вообще-то не особо заинтересован в сексе, но стоит мне увидеть Сашку, подумать о Сашке, ощутить запах волос Сашки, услышать Сашкин голос, как все тело напрягается, будто я был создан для этого прекрасного со всех сторон мужчины. Будто он был создан для меня.       Обнимаю, в упоении толкаясь последний раз, и замираю, оставаясь внутри. Выпрямляюсь, заставляя и его подняться со стола, прижаться спиной к моей груди.       Кладу ладонь на обделенный внимания член и…       С его точеных губ срывается полувздох-полустон, и я поспешно закрываю его рот свободной рукой, продолжая неспешные движения.       Сдвигаю кожицу к головке, придавливая ее чуть грубее, чем следовало бы, но он дрожит от этой боли, сильнее вжимаясь упругими ягодицами в мои бедра.       Двигаю кулаком увереннее и быстрее, так, как, я уже изучил, ему нравится.       Откинув голову назад, кончает, прогибаясь в пояснице, забрызгав дверцу духовки белесыми каплями.       Силы покидают его тело, ноги подкашиваются, и я каким-то чудом умудряюсь не уронить его, когда нахожу рукой стул и сажусь на него, усаживая Сашку себе на колени. Убираю руку от его лица позволяя дышать ртом, а он такой, блять, расслабленный и беззащитный, что я уже готов ко второму заходу.       — Нет… — шепчет он, едва переведя дыхание, поворачивая голову, утыкаясь носом мне в щеку. — Дети скоро проснутся… Мы не успеем.       Не иначе как мысли читает!       — Мы тихонько и быстро, — обещаю в ответ, поглаживая его живот. Одна мысль, что мой член там, внутри, заставляет дрожать от вожделения. — Один раз. Саша, я так скучал…

***

      — Слушай, я буду по работе на этой неделе в России, ну и заеду на день рождения мелкой, подарки привезу, — голос брата в трубке звучит как-то неестественно весело, а музыка на заднем фоне только подтверждает мои опасения.       — Егор, ты там в клубе что ли?       Пьяный женский смех, какой-то грохот, иностранная речь, звон разбившегося стекла…       Я отстраняю телефон от уха и включаю громкую связь. Перестраиваюсь в правый ряд и поворачиваю, наплевав на поворотники и на красный свет светофора. Все равно на дорогах пусто, раннее утро как-никак.       — Да-а, меня повысили, — брат судя по всему достигает той степени опьянения, когда начинает заплетаться язык, но устраивать пьяный дебош еще не хочется. Ну, в прошлый его загул он подхватил какую-то венеричку, когда напился. Чего ожидать от этого раза, я не знаю.       — Поздравляю, — говорю сухо, но не потому что не рад за брата. Просто очередной успех ему обычно выливается в новую порцию неприятностей.       Разгоняю машину до ста, наслаждаясь скоростью.       — И еще. Я буду не один скорее всего, а с Оксаной… ой, с Мариной, — он смеется и смех его переплетается с возмущенным криком девицы. Почти уверен, что их «навсегда» рассыпется уже под вечер. Хотя, постойте-ка. Он же в другом часовом поясе. У них еще вечер прошлого дня. Часов одиннадцать, если я не ошибаюсь. В таком случае, утром. В лучшем случае.       Этот убежденный холостяк еще смеет лезть в мою личную жизнь! Но я не иду на конфликт, лишь бросаю в трубку стандартное «хорошо, буду ждать» и нажимаю на красную трубочку. Странно, что он ничего про Сашку не спросил. Обычно все наши телефонные разговоры заканчиваются ссорами, а в некоторых случаях я просто посылаю его нахер после фразочки «как там твой педик?».       Никогда не имел теплых отношений с братом, но после того, как под градусом проболтался ему о своей ориентации, наше общение с Егором и вовсе скатилось в ядовитые подколы и шутки на грани оскорблений. Европа этого засранца не изменила, хотя живет там уже черт знает сколько лет.       Останавливаю машину возле подъезда безликой хрущевки на окраине города и выхожу из салона. Безрадостная картина типичного российского двора плохо сочетается с панорамными окнами, яркой неоновой вывеской и аккуратным палисадником с фонтанчиком, около лучшей в городе ветклиники.       Времени у меня еще полчаса, потому что я как всегда подъезжаю раньше, чем следовало бы.       Говорят, бесконечно можно смотреть на три вещи: блаблабла, блабла и на то, как работает другой человек. Хотя, даже если Сашка не будет работать, а предпочтет валяться на диване целыми днями, пялясь в телек, я смогу смотреть на него и что-то сильно сомневаюсь, что мне когда-нибудь это надоест.       Закуриваю, останавливаясь напротив стеклянной двери операционной. Облаченный во все белое сосредоточенный молодой хирург зашивает живот кошке, распятой, словно Иисус на операционном столе. Бабушка отрезала бы мне язык за такие слова, будь она жива, а так пусть пожалуется своему кумиру лично.       Саша хмурится, вертясь над столом, огибая его то справа, то слева, зашивая аккуратно, как он мне показывал однажды, каким-то супер-крутым швом, который почти не оставляет шрамы. Не знаю, беспокоит ли кота эстетичность его брюха и наличие или отсутствие шрамов, но Сашку это очень волнует. Медсестричка Наташа позевывает, прислонившись спиной к шкафу, и лениво поглядывает на часы, считая минуты до окончания рабочей смены.       А я разрываюсь между двумя желаниями: чтоб эта операция скорее закончилась и чтоб она длилась вечно. Смотреть на выбившуюся из-под белой шапочки русую прядь было поистине сладкой пыткой. Всё в моем вкусе: и непослушные вьющиеся волосы, и изгиб ныне скрытых за маской губ, созданных для улыбок, и выразительные каре-зеленые глаза, внимательно изучающие кошачьи кишки, и красивые руки, затянутые в латексные перчатки…       Сашка поднимает глаза и смотрит на меня сквозь панорамное окно. Я вижу, как его глаза сужаются, а в уголках появляются лучики-морщинки. Вообще-то есть жалюзи, но он зачем-то решил провести для случайных прохожих мастер-класс по зашиванию кошачьего живота. Внутри меня что-то отчаянно верит, что все это представление для меня.       Наташа принимается собирать инструменты, отвязывать лапы коту от стола, делать еще какие-то манипуляции, а Сашка, изящно стянув перчатки и кинув их в мусорное ведро, подходит к окну, протягивает руку и… в глазах искрится веселье, его пальцы скользят по стеклу, а я едва ли не прикипаю взглядом к узкой ладони. Сашка дергает за шнур, и ламели поворачиваются, в мгновение скрывая силуэт в белом халате.       Вот и все, представление окончено.       Закуриваю, опираясь задницей о капот. Меня нехило так потряхивает, что я даже не сразу замечаю, как надрывается мой телефон. На экране высвечивается имя «Юля», а это значит только одно. Не могу не улыбнуться, нажимая на зеленую трубочку, и меня тут же обволакивает нежным голосом, словно пуховым одеялом.       — Утро доброе, извини, что рано…       — Ничего, милая, — делаю последнюю затяжку и выбрасываю окурок в урну. Пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь сквозь жалюзи, но они достаточно качественные и подсмотреть не получается, увы.       Юлька смеется и шутливо произносит:       — Не говори так, Андрей ревновать будет, ты же знаешь его!       Это точно. Новый муж моей бывшей жены хоть и не против нашего с Юлей общения, но переходить грань все же не стоит. Учитывая то, что нас с ней связывает гораздо больше, чем их с Андреем. Наша дочь.       — Алиса хочет день рождения праздновать всей семьей. Так что на субботу ничего не планируй.       Я возвращаюсь в салон, чувствуя, как начинаю замерзать. Неплохо было бы включить обогрев. Сашка постоянно мерзнет.       — Отлично, я боялся, что она не захочет и решит праздновать с друзьями. Взрослая уже, все такое.       — Так она и будет праздновать с друзьями, — слышу, как Юля понижает голос, дабы не быть услышанной: — это конечно, накладно, но день рождения раз в год…       Я хочу засмеяться, но не делаю этого. Обидеть Юлю не хочется, а ее благородное желание добиваться всего самостоятельно, ее стремление к независимости похвально, но, черт возьми, Алиса и моя дочь!       Она даже алименты просто перечисляет на долларовый депозитный счет. Там уже, наверное, на квартиру хватит.       — Давай я оплачу все, что она там напридумывала. Мне не сложно, правда, пусть это будет подарком.       Юля обдумывает мое предложение, а потом тихо вздыхает, и я понимаю: что-то не так.       — У вас там все нормально? — спрашиваю аккуратно, словно ступаю по минному полю. Знаю я ее — что-то не то скажешь, и она тут же закроется в себе.       — Да-да, все отлично! Просто задумалась.       Решаю не докапываться и провернуть еще одну авантюру на благо дня рождения дочери.       — Слушай, давай у меня соберемся, — и, пока она не начала возражать, поясняю: — ну куда в вашей двушке стол? Да и сложно тебе на той крохотной кухне приготовить на всех, да и к тому же у меня есть камин, а ты знаешь, как Алиса любит камин!       Пока Юля мнется, пытается что-то противопоставить, я вижу, как Сашка выходит из ветлечебницы и спешно преодолевает расстояние до машины. Глаза сонные, уставшие, но он, кажется, в хорошем настроении.       — А кто готовить будет? — наконец-то произносит Юлька, но по голосу слышу, что она уже согласна на проведение праздника у меня. Ломается чисто из принципа? Нет, она действительно не хочет доставлять неудобств.       — На счет этого не беспокойся, у меня есть знакомый шеф-повар. Все будет по высшему разряду!       — Ладно, уговорил, в нашей квартире действительно не развернуться…       — Хорошо, все, до созвона.       Я откидываю телефон на заднее сиденье, поворачиваюсь всем корпусом, и вопреки возмущенному «нас же увидят», притягиваю его к себе для поцелуя, но и этого кажется мало. Я бы его целиком сожрал!       — Зачем тебе шеф-повар, если есть я? — шепчет, когда мне все же удается оторваться от сладких, таких желанных губ       — Ты любишь готовить? — спрашиваю я, запуская пальцы в его мягкие светлые волосы. Когда он успевает еще и ухаживать за собой? Да уж, чтоб понять, что он гей, не нужно иметь радар, достаточно иметь глаза.       — Да, — он всего на мгновение опускает взгляд, ставший вдруг печальным, но быстро сбрасывает с себя груз воспоминаний и со всей уверенностью в голосе заявляет: — Не беспокойся, все будет по высшему разряду!       Мне почему-то кажется, что все это связано со смертью его жены, но додумать я не успеваю. Сашкин пронзительный взгляд становится совершенно пиратским, рука с колена перемещается выше…       — Эй, ну не в машине же! — останавливаю его руку, сжимая тонкие пальцы. Не могу насытиться им, мне всегда мало. С того самого дня, как он позвонил мне и договорился о встрече на нейтральной территории. С того дня, как он сказал мне «да, давай попробуем».       Порой ему срывает крышу и он забывает обо всем на свете, даже о безопасности, о том, что его детей может забрать мать Амины, а потом мучается чувством вины за неосторожно брошенный взгляд или слова, которые показывают, что мы не просто друзья.       Поэтому я старался давать ему по максимуму в наши встречи. Так, что он едва ползал еще неделю. Сперва это напрягало. Мне не нравилось, что я делаю ему больно, но потом я понял, что только это ему и надо. Концентрированные ощущения, чтобы хватило надолго.       — Мы давно не виделись, — Сашкин голос становится хриплым, на пару тонов ниже, чем обычно, а глаза влажными, немигающими, и это заводит. Я замечаю каждое изменение и встает… вопрос, а смогу ли я вести машину сейчас, в таком состоянии?       — Ко мне? — цепляю его за подбородок, поднимаю лицо выше и едва ли касаюсь приоткрытых, порочно улыбающихся губ.       Он опускает ресницы, и мне приходится отпустить его, завести двигатель и медленно выехать из кармана, приводя себя в чувство. Опыт вождения у меня лет пятнадцать, и вести машину я могу в любом состоянии, но лишние меры предосторожности не помешают.       — Пристегнись, — говорю мягко, зная, как он иногда реагирует на подобные вещи.       «Надень шапку», «не забудь взять зонт», «не пей много» — то, что я говорю бессознательно, он воспринимает как приказы и ущемление его прав. Стоит чуть пережать, и Сашка мгновенно «поднимает шерстку».       «Я не ребенок», «я знаю», «не командуй» — вот ответ.       Удивительно, ведь в постели он не против полного доминирования над собой.       Но сейчас он, к моему удивлению, молчит, застегивая ремень безопасности. Я еду быстрее, чем позволено, и иногда срываюсь на светофоре раньше, чем загорится зеленый, но зато мы дома спустя полчаса, а не час, как это обычно бывает.       Паркуюсь на подземной парковке элитного комплекса, в котором мы много лет назад купили квартиру вместе с Юлей. Тогда был бизнес, мы нашли новую нишу, была возможность зарабатывать и тратить деньги. После развода я очень долго уговаривал Юлю продать квартиру, разделить деньги поровну, но она была непреклонна. Сказала, что я заработал на нее сам, а ей хватит и двушки ее нового мужа. Удивительная женщина, ставшая мне лучшей подругой. Таких больше не выпускают: сняли с производства.       — Может быть, ты хочешь чего-нибудь поесть? — спрашиваю, открывая дверь и пропуская Сашку в квартиру первым. Дурацкий жест, привитый мне гетеросексуальными отношениями. Он сначала возмущался, но потом привык и уже не набрасывается на меня с криками «я вообще-то тоже мужик».       — Было бы неплохо, — он снимает ботинки и куртку, вешает на крючок и проходит мыть руки в ванную комнату. — Я в душ.       Оцениваю содержимое холодильника и в очередной раз убеждаюсь, что холостяцкая жизнь — фуфло полное. Потому что я готовить не умею ничего кроме яичницы, пельменей и макарон. Ну, один раз приготовил пюре, но налил слишком много молока, и получилось… пришлось выкинуть.       Достаю яйца, проверяя каждое, не болтается ли. Одно вообще оказывается с какого-то перепугу вареным. Крошу ветчину, помидоры, обжариваю вместе с яйцом, солю, добавляю перец, сушеный базилик…       От внезапно раздавшегося за спиной Сашкиного голоса едва ли не высыпаю весь перец в сковороду и накрываю творение крышкой, чтоб желток схватился.       — Не понимаю я тебя, — он подходит к окну, опирается о подоконник, наблюдая за моими нехитрыми манипуляциями со сковородой и лопаткой. — У тебя такая шикарная кухня, а ты ничего на ней не готовишь. Это как иметь Майбах, и не знать, как его завести. Серьезно, лучшая кухня, какую я только видел! Даже островок есть! И техникой начиненная под завязку.       — Я, кроме кофемашины и блендера, ничего не знаю, — произношу, раскладывая по тарелкам свое кулинарное творение. — Юля всегда готовила.       — Неужели тебе самому никогда не хотелось? — Сашка садится на высокий барный стул, и я ставлю на стойку наши тарелки.       Я прикусываю язык, глядя в его любопытные глаза, дабы не ляпнуть, что всю жизнь считал готовку женским делом. Если сказать такое ему — можно будет прощаться с жизнью.       — Да как-то времени не было, — пожимаю плечами, подцепляя вилкой кусочек ветчины. Съедобно, конечно, но уже поднадоело каждый день одно и тоже готовить.       — Желания у тебя не было, — качает головой Санька, увлеченно пережевывая мое кулинарное творение. Не пересолил — уже отлично.       Он с интересом разглядывает кухню, будто впервые ее видит, а мне от чего-то вспоминается, как мы с Юлей сидели за этой стойкой, беседуя обо всем и ни о чем. Она моя боевая подруга со школьной скамьи. Потом в один университет пошли, а потом как-то так получилось, что поженились. С ней всегда было комфортно, но не то. И вот, однажды утром за завтраком, когда Алиса еще спала в своей постели, я сказал ей, что гей. Она ухмыльнулась и поцеловала меня в щеку, заявив, что давно это поняла.       Андрею невероятно повезло с ней, ведь, по правде говоря, идеальнее женщины я не встречал. У нее, разумеется, тоже есть недостатки, но они такие мелкие, бытовые. Например, она часто бывает рассеянной. Может забыть суп на плите, бросить включенным утюг, пару раз забывала забрать Алису из детского сада. Опять же ее робость часто выливалась в безынициативность, да и в постели ее сложно было раскрутить на эксперименты. И, наверное, она не красавица. По моим меркам. Совсем слегка полновата, и нос, что называется, картошкой, но она такая добрая и искренняя, что ее характер компенсирует все недостатки внешности.       Сашка… Сашка другой. При всей его неутомимой жажде жизни, энергии, которая черт знает откуда берется, он дерзкий, свободолюбивый, темпераментный. Словно газовый баллон — пережмешь, и он оторвет тебе голову. Наверное, только благодаря своему характеру он смог воспитать двоих детей. Правда, когда мы только познакомились, он был настолько уставшим, замотанным, утопленным в бытовых проблемах и страхах, что было сложно даже представить, что под этим панцирем спрятан маленький дьяволенок, закованный в цепи морали.       — О чем задумался? — выразительные глаза искрятся весельем, будто он только что услышал какую-то глупую, но смешную шутку. Я отставляю пустую тарелку в сторону и касаюсь его небритой щеки, веду пальцем по скуле к губам.       Сашка приподнимает бровь и усмехается, а я просто наслаждаюсь покалыванием в ладони и как зачарованный ловлю каждое движение. Нежная Юлина кожа будто чистый холст, на который приятно смотреть, наслаждаясь белизной и гладкостью, но Сашка же — произведение искусства.       Его рука перехватывает мою, и я чувствую силу в изящной, но все же мужской руке. Никогда не понимал геев, что тащатся от женоподобных мальчиков. Всегда задавался вопросом, а так ли они гомосексуальны?       Вот Сашка — другое дело.       — Соскучился? — голос его хриплый, низкий, и мне сложно что-то ответить.       Встаю из-за стола и стаскиваю его за собой. Хочется впечатать в стену, но стен поблизости нет, и мне ничего не остается, как потерпеть, пока мы доберемся до кровати. Он следует за мной, и я почти что чувствую его довольную улыбочку и предвкушающий взгляд. Он не лезет целоваться по дороге, потому что знает, что в таком случае до спальни мы не дойдем, и я разложу его прямо здесь, на полу.       Едва мы переступаем порог комнаты, Сашка разворачивает меня к себе и привстает на цыпочки, впиваясь в мои губы. Он всегда был таким. Всегда целовал жадно, кусаясь, всегда требовал от меня того же, своими действиями, показывая, что не нужна ему нежность, что он ее не ждет и не желает. И я отпускал себя, не сдерживался, возможно, иногда делал больно.       Сашка тянет меня за собой на кровать, и я едва ли успеваю выставить руки, чтобы не рухнуть на него всей массой своего тела. Он хоть и не хрупкая фея, но все-таки мои почти сто килограмм живого мяса его ребра могут и не выдержать.       Ноги скрещиваются у меня на спине, прижимая ближе, и я через джинсы чувствую, какой крепкий у него член, и, должно быть, пора уже освободить его от одежды.       Но Сашка не отпускает, не позволяет отстраниться, прижимая меня всеми конечностями к себе так плотно, что и руку между нашими животами невозможно просунуть. Я бью его ладонью по бедру и разрываю поцелуй. Его хитрые, будто пьяные глаза смотрят с вызовом. Каждый наш секс — это вызов, проверка на прочность.       Хватка ослабевает, и я сажусь между его разведенных ног, с трудом переводя дыхание.       — Что, дедушка, устал?       Я ухмыляюсь и еще раз бью его по бедру, но уже сильнее, ощутимее. Сашка закусывает губу от удовольствия, ожидая еще одного удара, но я оставляю это на десерт.       Я помогаю ему избавиться от футболки, а потом наклоняюсь, прикусываю кожу на шее. Оттягиваю, не оставляя засосов. Веду губами ниже, отмечая его учащенное, прерывистое дыхание. Цепочкой поцелуев спускаясь еще ниже, чувствуя, как поджимается живот, замечая, как пальцы комкают простыни.       На животе справа замаскированный цветной татуировкой в виде сколопендры в настоящую величину шрам от аппендицита. Веду по нему пальцами, и Сашкины руки тут же убирают мои. Сжимаю его пальцы, не давая прикрыть шрам, и целую гладкую кожу, щекоча дыханием.       В мою голову закрадывается «гениальная» идея, которую я тут же спешу озвучить:       — Не хочешь сегодня быть сверху?       На самом деле мы никогда еще не менялись ролями в постели, и я не горю желанием, но спросить обязан, потому что в этом и заключаются наши отношения — в равенстве прав и уважении желаний друг друга.       Ехидная ухмылка сползает с красивых губ, а руки зарываются в мои волосы. Он думает, смотрит пристально, а потом улыбается, но уже мягче, будто с пониманием, и качает головой.       — Не сегодня. Тебя долго не было, да и я готовился…       Не даю договорить, принимаюсь спешно стягивать с его стройных ног джинсы. Фантазия рисует картинки, где Сашка «готовится», думая о предстоящем, и желание ударяет мне в голову, как сорокаградусный напиток. Тишину, ранее прерываемую лишь нашим тяжелым дыханием, вдруг разрывает телефонный звонок. Что-то из современной американской поп-музыки, я не особо разбираюсь. Должно быть, выбор Насти.       Саня разочарованно протяжно стонет и легко отталкивает меня от себя. Я оставляю в покое его джинсы и встаю с кровати, чтоб принести телефон. Звонок вдруг обрывается, но буквально через секунду заходится по новой. На разбитом экране высвечивается: «Дочка».       Он делает глубокий вдох-выдох, выравнивая дыхание, прикрывает на секунду глаза и нажимает на зеленую трубочку.       — Да, доча?       — Бать, тут, короче, такое дело… можно я сегодня к подружке пойду?       Сашка садится на постели, и глаза его прищуриваются. Выглядит недовольным.       — Подружку твою не Сережа зовут, а?       — Па…       — Хорошо, но чтоб к девяти была дома!       — Спасибо! Все, пока…       — Настя! — кричит в трубку. Я слышу недовольное «что» на другом конце провода. — Помни, что я тебе говорил.       — Ну па-ап! Все, давай пока…       Она кидает трубку, и Сашка выдыхает устало. Да, взрослая дочь — это, конечно, сложно. Мне еще предстоит. Надо будет поподробнее расспросить его, что же они все-таки решили.       — Продолжим? — улыбается он, откидывая телефон на столик.       — Такой строгий отец, мне нравится, — ехидно протягивая звуки, шепчу я, прижимаю его к себе. Он удивительный. Яркая вспышка, уголек присыпанный пеплом быта. Я знал, что не ошибся, разглядев в нем то, чего не видели другие.

***

      …и, со всей присущей ему грацией, закидывая ноги выше головы, он плюхается на устланный мягким пледом деревянный шезлонг, оставленный на пляже еще с лета, раскидывает руки в разные стороны, так что расстегнутая куртка задирается почти до пупка.       Простенькие джинсы с вещевого рынка ему заметно велики, а может просто сидят не так, как надо, скрывая красивые бедра и крепкую задницу. Денег на нормальные шмотки ему бы хватило, но Сашка — есть Сашка. «Зачем мне лишние понты? Моим усатым-полосатым плевать, они меня и таким любят. Лучше детям куплю что-нибудь, им нужнее»       — Трясясь в прокуренном вагоне, Он стал бездомным и смиренным, Трясясь в прокуренном вагоне, Он полуплакал, полуспал, Когда состав на скользком склоне Вдруг изогнулся страшным креном, Когда состав на скользком склоне От рельс колеса оторвал… — хриплым голосом, подражая Арбениной, протягивает он, прикрывая глаза рукой.       Теперь он часто поет, позволяя наслаждаться своим голосом. Не хочу приписывать себе лишние заслуги, но Настя говорит, что раньше он не пел никогда. С самой смерти Амины.       — Блять, и прицепилась же! Дамир, а вот если я умру, что ты будешь делать?       — Скорее я сдохну, — я ухмыляюсь, протягиваю ему стаканчик с горячим глинтвейном, и приземляюсь на соседний шезлонг, планируя повтыкать хотя бы пару часиков в купающуюся в закатных лучах водную рябь. — У меня работа вредная. А ты разве что помрешь от бешеного кролика, и я не буду уточнять, как именно.       — Бешенство — опасная штука, — авторитетно заявляет он и подносит стаканчик к губам. Горячее вино согреет, сделает его глаза блестящими, а речь вольной. Я уже предвкушаю…       — Ты так и не ответил, что будешь делать в случае моей смерти, — напоминает он, грея руки о стакан. Лучи солнца запутываются в светлых отросших волосах, а теплая улыбка становится ехидной.       — Я не позволю тебе умереть так рано, — говорю уверенно, но, зная его нрав…       — И-и? — Сашкин тон становится игривым, хотя и остается откровенно упрямым.       — И даже не думай об этом.       Он только фыркает и отворачивается. Ответом не удовлетворен, но сказать мне больше нечего. Эти разговоры о смерти меня немного напрягают, а ему, видите ли, весело. — Не умру я, — он поворачивает ко мне лицо, и я вижу, что от улыбки не остается и следа. — У меня двое детей несовершеннолетних. Кто их будет содержать?       Солнце медленно падает за горизонт, обагряя своим светом все, до чего может дотянуться лучами. Крик чаек успокаивает, и я подумываю, а не взять ли и мне глинтвейн, а потом, плюнув на машину, пойти пешком домой, но благоразумие быстро берет вверх.       — Завтра день рождения Алисы, — замечает он, спуская ноги на землю, и поворачиваясь ко мне всем корпусом. Он расслаблен и в своем привычном веселом настроении. — Нужно заехать в магазин сегодня, чтоб завтра я мог не париться.       — Составим меню? — я тоже сажусь и теперь мы непозволительно близко друг к другу. Сашкины зелено-карие блестящие глаза смотрят пронзительно, будто в самую душу, и я не могу сдержать улыбку.       Не разрывая зрительного контакта, он выуживает из кармана мобильный телефон, открывает заметки. Краем глаза замечаю, что на заставке улыбающиеся лица Насти и Димки. Перепачканные в муке, показывают язык на камеру…       — Начнем? — голос его становится заговорщицким, будто мы в магазин пойдем продукты не покупать, а воровать.       — Эм, даже не знаю с чего начать…       — Начнем с закусок. Гравлакс? — он не печатает, ждет реакции. Окей, значит, я решаю.       — Звучит, как какое-то лекарство.       — Это соленая красная рыба со сливочным сыром на брускетте.       — Неплохо, кажется мы пробовали нечто подобное в Брюсселе.       Юркие пальцы барабанят по экрану так быстро и ловко, что я едва ли в транс не впадаю. Руки хирурга…       — Еще предлагаю террин с сыром фета из курицы, — продолжает он, вскидывая глаза.       Я киваю. Что такое террин мне известно.       Мы почти полчаса тратим на составление меню, которое удовлетворило бы всех. Это сложно, потому что накормить такую ораву непросто, да еще и состоящую из сплошных мужиков. Умей я готовить, непременно помог бы, а так только под ногами буду путаться.       — И вино. Какое любит Юля?       Он смотрит выжидающе, закусывая губу, а я судорожно пытаюсь вспомнить, какое вино пила моя бывшая супруга.       — Эм… кажется, это было какое-то красное вино. Кислое, скорее всего сухое. Помню, мне совсем не нравился вкус, но она говорила, что хорошо сочетается с мясом.       Сашка очерчивает задумчивым взглядом линию горизонта и глубокомысленно кивает.       — Пино-нуар отлично заходит. Ну, тогда поехали.       Я встаю с шезлонга и бездумно протягиваю ему руку, но вспоминаю, что он не любит подобные штучки, однако не убираю. Черт его знает, что вынуждает меня не спрятать руки в карманы, может быть, пресловутая «чуечка», а может быть, какой-то до странности благодарный взгляд Сашки, но он вдруг вкладывает свою ладонь в мою и, опираясь, встает.       — Что, дедушка, все болит? — ехидно интересуюсь я, намекая на предыдущую ночь и горячий секс на подоконнике. А потом в ванной. А потом в коридоре.       Он смеется, проходя мимо меня к машине, и его смех успокаивает. Что-что, а уж смех у него точно искренний.       Пока мы едем к супермаркету, он постоянно переписывается с Настей, а потом вдруг оборачивается и как-то неуверенно спрашивает:       — Можно, она завтра придет мне помочь?       — О чем речь? Разумеется!       Когда мы выходим из супермаркета, начинает накрапывать мелкий дождик. Погода стремительно портится, и я вижу, как начинает нервничать Сашка рядом со мной.       — Настя где-то там с подружкой гуляет, надеюсь, она взяла зонт и оделась тепло…       Ерзает на сиденье, закусывает губу, а потом не выдерживает и звонит ей.       — Бери такси и поезжай домой, я оплачу как приедешь. Или зайдите в кафе… — спустя долгие пререкания, произносит он. Тревога в голосе так и сквозит. — Нет денег? Я сейчас скину на карту… Настя! Мне лечить тебя дороже, не выдумывай!       Бросает трубку и тут же через мобильный интернет пересылает деньги.       За окном льет, как из ведра, дворники работают в ускоренном режиме, а в салоне тепло и тихо. Так не хочется выходить, а еще больше не хочется отпускать его.