Не нуждаясь в ответном чувстве

      — Извини меня, — едва ли дверь за процессией, сопровождающей Егора в больницу, где ему должны были зашить распоротую моим перстнем скулу, закрылась, шепчу я, не пытаясь подойти к Сашке.       Он молча собирает уцелевшие тарелки со стола, стараясь не касаться пальцами жирных кровавых капель.       — За что? — обезличенным голосом бормочет он, не глядя мне в глаза.       — За то, что свел вас в этом доме.       Он только дергает плечом, мол, забудь, но я не могу. Не могу забыть. И простить себя не могу.       Наливаю в бокал кальвадос и опрокидываю залпом, не чувствуя вкуса. Блять, превратил праздник черт знает во что, испугал детей…       — Саш, пожалуйста, — подхожу ближе, обнимаю, прижимаю спиной к своей груди. Он напрягается, но освободиться от объятий не пытается, но и не отвечает, продолжая механически собирать тарелки. — Брось, Сань…       — Отстань, Дамир, — наконец-то дергается он, отталкивая локтем. — Мне насрать, что там твой братец думает обо мне, но Настя… Просто охеренно, что она слышала, как ее отца назвали педиком, шлюхой и подстилкой.       — С…       — Отстань! — кричит он, выкручиваясь из хватки. Смотрит злобно, так что я не рискую подходить к нему. — Не трогай меня! Не сейчас, хорошо?!       Относит тарелки на кухню и принимается перемывать, а мне почему-то страшно идти за ним следом, будто за разъяренным тигром в клетку.       Нужно поговорить с Настей, но она уехала на такси к Карине и Стефану, и вряд ли настроена сейчас на разговор.       Сворачиваю скатерть в комок, планируя выбросить ее, а не отстирывать бурые пятна. В остальном убирать нечего — осколки давно выкинули в мусорное ведро.       Черт, я совсем не знаю, какие аргументы выбрать в свое оправдание...       — Эй… — зову, устраиваясь за барной стойкой. Он не оборачивается, но я вижу, как напрягаются его плечи. — Она взрослая девочка, она поймет.       — Что поймет? Что это правда? — глухо бормочет в ответ Санька и, прежде, чем я успеваю что-то сказать, добавляет. — Ну, согласись, что в постели я как шлюха себя веду. Ты же знаешь, что мне крышу рвет, что я просто похотливая скотина, годная только на то, чтобы раздвигать ноги.       Мне хочется его ударить от таких слов. Ну кто?! Кто вбил в его глупую башку такие бабушкины предрассудки?       — Господи, Саша, ты как маленький! — ворчу я, прокручивая на пальце перстень. — Все то, что мы делаем в постели — это только наше личное дело. Ты же не считаешь, что если в гетеросексуальных парах женщина является принимающей стороной, это как-то унижает ее достоинство или делает «грязной»?       — Дело не в том, кто кому вставляет… — он всего на секунду оборачивается, кидая на меня уничтожающий взгляд, будто я дебил какой-то, не понимающий в этой жизни ничего. — А в том, что все это омерзительно и противоестественно.       — Что? Любовь? Секс?       — Всё это! — он домывает последнюю тарелку и принимается с особой жестокостью вытирать ее полотенцем. — Все делают вид, что это нормально, и только твой брат решился сказать правду.       — Какую правду? — я подскакиваю к нему и разворачиваю к себе, отбирая тарелку и полотенце. — Саша, ты меня удивляешь! Какую правду? Он просто безалаберный придурок, который ведет себя, как латентный гей, подчеркнуто агрессивно отрицающий все, что связано с гомосексуальностью. Так какую правду ты принял от этого пьяного тела? Почему ты веришь ему, но не веришь мне, своей дочери, Юле, Андрею, Алисе? Почему, Саш?!       Он молчит, глядя куда-то поверх моего плеча, упрямо сжав губы в тонкую линию. Я вижу, что он хочет что-то сказать, но почему-то останавливает себя, и, наверное, это правильно. Что бы он не сказал, сейчас это не нужно. Но что нужно на самом деле?..       Зарываюсь пальцами в кудрявые волосы, поглаживаю, и он тут же послушно откидывает голову, подставляя шею, жмурится, наслаждаясь лаской, а мне чертовски хочется видеть его таким всегда — расслабленным и счастливым. Жаль, что в данный момент это лишь иллюзия, мимолетная слабость.       Целую приоткрытые губы, пытаясь продлить момент, хоть на секунду вытесняя из его сердца тревогу. Прижимаю к себе, углубляя поцелуй. Делаю шаг вперед, заставляя отступить и упереться в столешницу. Его покачивает от выпитого алкоголя, интимности головокружительного поцелуя и, надеюсь, осознания отсутствия сексуального подтекста. Мне просто хочется успокоить его, убедить, что, как бы там дальше ни было, я буду с ним, я никогда не брошу его одного, что он может мне верить, доверять…       От нежности перехватывает дыхание, и я прижимаю его еще сильнее, возможно даже пережимаю, грубее, чем планировал, но эмоции просто захлестывают.       Отрываюсь от влажных губ, покрываю поцелуями подставленную шею, путаясь пальцами в волосах, сжимаю пряди, оттягивая назад, заставляя откинуть голову, открыться…       — Я так тебя люблю, Саш… — слова вырываются сами по себе.       Секунда, за которую я успеваю поседеть и пережить инфаркт, потому что кажется, что вот-вот он заледенеет, отстранит меня, скажет, что я дурак старый, но он будто плавится в моих руках, шепчет что-то в ответ, и я от досады едва ли губу не прикусываю, жалея, что не разобрал слов.       Но что бы он там ни прошептал, тело красноречивее. Дыхание Сашки становится тяжелым и поверхностным, сердце в груди стучит как сумасшедшее, а руки сжимаются на моих плечах сильнее. Он льнет ко мне, жмется, и я будто обезумевший психопат хочу тотальной безраздельной власти. Хочу его только себе, только для себя…       — Ты мой, слышишь? — не узнаю собственного голоса, не могу контролировать собственное тело. Прикусываю губами тонкую кожицу на шее у самого плеча, зная, что причиняю боль. Но мне хочется оставить на нем отметины, шрамы, а он будто и не против. Всхлипывает, но не отталкивает, прижимаясь плотнее. И только когда вкусовых рецепторов достигает соленый привкус крови, разжимаю зубы, отстраняюсь и…       — Блять! — отскакиваю от него, прикрывая окровавленный рот ладонью. — Саша…       — Все хорошо, — Сашка вскидывает глаза, и я вижу, что ресницы его мокрые от слез. — Я хотел.       — Что?! — падаю на колени на пол и распахиваю дверцу шкафчика, где хранится аптечка. — Блять, что же я за урод-то такой?       Сашка медленно опускается рядом, и его теплая рука накрывает мою, будто все в порядке, будто не я только что укусил его до крови, просто потому что… просто потому что хотел укусить.       Провожу языком по зубам, слизывая кровь. Смотреть Саше в глаза стыдно, поэтому он силой заставляет сделать это, подцепив пальцами мой подбородок.       — Не переживай, хорошо? — устало улыбается, поглаживая подушечками колючую щеку, а меня током шибает от прикосновений, от его понимающего, всепрощающего взгляда.       Место укуса кровоточит, воротник новой рубашки весь пропитался и потемнел, и мне становится дурно от всего этого.       — Прости меня, — достаю из аптечки перекись, вату и бинт. Страшно убирать кровь, потому что даже предположить не могу насколько глубока рана. — Я совсем из ума выжил.       — Дамир, — он запрокидывает голову, позволяя мне смоченной перекисью ватой начать аккуратно обрабатывать укус. Даже не морщится… — Я правда хотел этого. Но боялся сказать.       Останавливаюсь на секунду, ошарашено глядя ему в глаза. Хотел чего?       Сашка закусывает губу, прекрасно понимая, что я жду объяснений.       — Может быть, не совсем так, но я хотел, чтобы ты укусил меня. В порыве страсти или…       — Это было в порыве страсти, — перебиваю, на деле же желая закрыть ему рот. — Я тоже много чего хотел бы сделать с тобой, но некоторые вещи, как например эта, могут быть очень опасны для тебя в первую очередь. Я не отрицаю, что вся ответственность на мне, но тебе тоже следовало бы остановить меня. Я бы остановился. Я прислушивался к тебе, к твоему телу и…       — Очень возбуждающе звучит, — смеется он, ехидно поглядывая на меня из-под ресниц. Как же быстро он переключается от ненависти к себе за развратное (на его взгляд) поведение, до этого самого развратного поведения, просто с ума сойти можно. Я не успеваю проследить эту грань, черт возьми.       Убираю вату и наконец-то заставляю себя посмотреть на рану. Шрам действительно может остаться.       — Я перебинтую, — предупреждаю на всякий случай и принимаюсь за работу. — Что Насте скажешь?       Сашка леденеет, улыбка медленно сползает с губ, оставляя после себя лишь жалкое подобие искренней радости.       — Что скажу по поводу чего? Ссоры с твоим братом или повязки?       И, прежде, чем я успеваю уточнить, выдыхает:       — Правду. Не хочу ей врать. Она и так уже всё знает, всё слышала.

***

      — И по этой причине тебе придется согласиться со мной, — настойчиво повторяет Владимир Павлович, потягивая кофе из крохотной чашечки. Морщится, а пьет. Вот, что значит желание создать себе красивую картинку. Я ведь знаю, что он ненавидит эспрессо. Чертов лицемер…       Хотя, ладно, это все потому, что я ужасно раздражен, ведь только что вернулся из очередной командировки в страну, находящуюся совсем в другом часовом поясе, едва ли пережив занудные безрезультатные переговоры, вежливый до омерзения ужин в ресторане, задержанный на три часа рейс, перелет. И вот снова работа. Работа, на которой мне не дают поработать, потому что Владимир Павлович имеет пристрастие к затяжным речам для создания образа эдакого умудренного жизнью гуру бизнеса.       Нет, нельзя не признать, что картинка действительно красивая. Можно даже сказать, вылизанная, как с обложки какого-то модного журнала о бизнесе сбежавшая. У моего коллеги и совладельца консалтинговой компании, наверное, был пунктик, что он должен выглядеть как успешный человек: и машина S-класса, и водитель в черном костюме, и секретарша, словно модель Victoria-secret, и жена в шелках и золоте, и часы швейцарские на холеном запястье. А сам то, конечно, еще краше.       Мне же не было дела до подобной шелухи. Я начинал бизнес с его отцом, когда место под солнцем приходилось буквально выгрызать зубами, и понятия не имел, что сопливый сыночек моего старого друга в будущем станет моим партнером по бизнесу.       В принципе, я никогда против особо и не был — его отец любил тянуть одеяло на себя, Владимиру Павловичу же было удобно, что я взял на себя все управление и контроль, а он торговал лицом, ездил по регионам и вел себя, как полноправный владелец, оставляя мне роль серого кардинала. И, честное слово, если бы за спиной пацана тенью не стоял отец, я бы не постеснялся поджать под себя весь бизнес и выкинуть этого франта взашей.       Но сегодня он что-то не в ту степь побрел. А может, это я не о том думаю?       — Я ничего не понимаю в бумажках, — он только разводит руками и улыбается смущенно. — Ты же знаешь, набедокурю.       — Я уже говорил, что не могу уехать из города на такой длительный срок. Я и так дома не бываю.       Владимир морщится, как от удара.       — Брось, не хочешь же ты сказать, что две недели командировки могут серьезно навредить твоим личным делам?       Я достаю бумаги из ящика стола, давая понять, что разговор окончен.       Мужчина недовольно поджимает губы, и мне кажется, что он все это делает только из вредности, хочет показать, что он здесь власть. Не тут-то было. И дело даже не в том, что он младше меня на десять лет, что у него опыт в бизнесе никудышный. Нет. Не поэтому он здесь никто. Без меня дело, конечно, тоже не развалится, хотя пошатнется знатно, но даже самая отлаженная система должна кем-то контролироваться, а у Владимира Павловича не было желания работать. Он хотел только улыбаться в камеру, сидя на капоте новой тачки, да с важным видом подниматься в стеклянном лифте на двенадцатый этаж, и чтоб рядом пошатывалась на высоченных каблуках красавица-жена.       Важно желание и порядок, а без них любая система превращается в бардак.       Хлопнув ладонями по подлокотникам, Владимир удаляется к себе, а я могу спокойно выдохнуть и заняться работой.       Но только я взялся за чтение документов «на подпись», телефон ожил.       Я хотел уже скинуть вызов, заметив незнакомый номер, но что-то внутри подсказало, что лучше ответить. Мало ли…       — Алло?       — Дамир Алексеевич?       Голос в трубке кажется смутно знакомым, но мне не дают время на размышления, тут же раскрывая все карты.       — Это Сергей. Я встречаюсь с дочерью вашего… партнера. Извините, что беспокою, но, честно говоря, я не знаю к кому обратиться.       Отшвыриваю папку с документами на стол и встаю на ноги, от волнения не могу удержать себя на месте.       — Да?       — Вы давно видели Настю или ее отца? Я не могу дозвониться ей.       Насте? Насте, которая телефон из рук не выпускает?       — Вы звонили Саше?       Тишина на другом конце провода напрягает, но Сергей быстро берет себя в руки и выдыхает «нет».       Ну, оно и понятно.       — Подождите, я сейчас его наберу.       Сбрасываю и тут же нахожу в списке контактов Сашку. Длинные гудки и тишина…       — Дамир Алексеевич, — в кабинет заглядывает секретарша. — Совещание в переговорной. Все Вас ждут.       — Сейчас буду, — бросаю ей небрежно, отворачиваясь.       Звоню еще раз. И еще раз.       Набираю номер Насти.       «…абонент вне зоны действия сети…»       — Дамир Ал…       — Да сейчас иду! — кричу Евгении, подхватываю блокнот и ручку и направляюсь в переговорку.       Выслушиваю недельный отчет краем уха, сам же в календарике в блокноте отсчитываю дни Сашкиных смен. По всему получается, что он должен быть на работе.       Стараюсь не разводить панику. Ну, правда, он ведь может быть просто занят… да черт возьми!       Срываюсь с совещания, ссылаясь на неотложную встречу, ловлю на себе удивленные взгляд секретарши, но хрен с ней, я знаю, она будет кивать и уверять, что осведомлена о встрече, если кто спросит, а за то, что накричал, я обязательно извинюсь, подарю цветы и шоколадку.       Я у клиники спустя двадцать минут. Меня ждут «письма счастья» за превышение скорости, но это как-то совершенно не волнует.       — Александр Викторович сегодня остался дома по каким-то личным делам, — комкая в руках журнал для записей (все страницы измяла), произносит Наташа, пряча глаза. Врет, сука!       — Ничего серьезного? — настойчиво продолжаю я «допрос», а она только пожимает плечами и бормочет:       — Мне работать надо, извините.       Ничего не скажет больше, я уверен. И ведь знает же, что мы с Сашкой не чужие люди! Значит, он мог сам попросить ее никому ничего не говорить.       …       — Почему ты не берешь трубку? — спрашиваю раздраженно, когда он наконец-то открывает мне дверь и пропускает в квартиру.       — Что? — Сашка вскидывает свои удивительные глаза, и вся злость мигом испаряется.       — Телефон, — поднимаю свой мобильный повыше. — Я звоню тебе уже не один час. На работе сказали, ты остался дома.       Саня тупо кивает и заторможено обводит взглядом коридор, и я, проследив за ним, замечаю то, что, казалось, невозможно не заметить.       Нет Настиных ботиночек, нежно-голубого плащика, зонтика и красного берета.       Нет Димкиной куртки с Молнией Маккуин, желтого дождевика и резиновых сапожек.       Зато есть женские ботинки и старомодное пальто на вешалке. А еще две дорожные сумки.       — Я был на кухне, а телефон валяется где-то в спальне. Я не… — начинает он, но вдруг обрывается на полуслове, поднимая на меня покрасневшие глаза.       — Где дети?       — Мне пришла повестка в суд, — холодно бормочет он, направляя рассеянный невидящий взгляд куда-то вглубь квартиры.       — Александр, кто пришел?!       Женский голос резанул по ушам, и мне не нужно объяснять, что за повестка и кто эта тетка в дерматиновом потрепанном макинтоше.       — Наиля Акифовна, — выдыхает Сашка, прижимаясь плечом к стене. — Бабушка Насти и Димы. Мать Амины. Моя теща.       — Где дети? — повторяю вопрос, но он опять игнорирует его.       — Их на время заберет к себе бабушка, — бесцветно сообщает он, невесело улыбаясь, а потом, понизив голос до шепота, сообщает: — Какая-то сука сообщила в службу опеки. Мы решили не скандалить и…       Внутри меня все обрывается. Хочется разбежаться и удариться башкой о стену, потому что я уверен, что в этом есть и моя доля вины. Но еще сильнее хочется схватить Сашку за плечи и встряхнуть, приводя в порядок.       — Думаю, это мой сменщик с работы. Давно на меня зуб держит за то, что я могу сам себе график составлять, ведь у меня дети, а он уже подстраивается. Да и когда-то именно теща устроила меня в эту клинику, потому что дружила с врачом. Не знаю, поддерживают ли они контакты до сих пор…       Бормочет и бормочет, пялясь в пустоту, а я изучаю его бесстрастное лицо, взглядом цепляюсь за виднеющийся из-под воротника рубашки край пластыря, прикрывающий ранки от моих зубов. Неужели…       — Уходи.       — Саш, где дети?       — Александр, кто там?!       Слышу шаркающие шаги, а потом… мужской голос, доносящийся с противоположной стороны.       Хватаю Сашку за шею, прямо поверх укуса, и давлю, намеренно делая больно, чтобы привести в чувство, скинуть с него оцепенение. Шипит, пытаясь выкрутиться из хватки. Убираю руку до того, как в коридоре появляется дородная смуглая тетка.       Следом из комнаты выходит растерянная Настя, и у меня на секунду отлегает от сердца. Ровно до того момента, как тетка шипит, злобно сверкая маленькими темными глазами:       — Кто Вы? Чего Вам нужно?       — Наиля Акифовна, это мой хороший знакомый Дамир.       Перевожу взгляд на испуганную Настю и замечаю в ее глазах множество не заданных вопросов. Если бы не Сергей, я бы ничего и не узнал.       Она поднимает руку и показывает пальцами жест «телефон». Киваю и вижу, как на ее губах расцветает счастливая улыбка. Но почему ей запретили пользоваться телефоном?.. На каком основании?       — Дамир? — переспрашивает тетка. — А уж не тот ли это мужик, с которым ты трахаешься, Саша?!       — Бабушка! — ошарашено кричит Настя, хватая тетку за плечо. — Как ты можешь такое говорить?!       — А вот могу, внучка! Твой отец содомит проклятый и гореть ему в аду за это, — зло сплевывает Сашкина теща и, схватив девчонку под локоть, тащит обратно в комнату.       У меня просто нет слов. Неужели он готов отдать детей этому чудовищу? Да и что за мужик на кухне? Какого хера тут происходит?       Отталкиваю не сопротивляющегося Сашку и, не разуваясь, прохожу вглубь квартиры. За столом, мирно попивая чай, сидит представительный дядька в галстуке, выслушивает Димкин рассказ о советских машинах.       — Дамир, это человек из службы опеки, — шепчет Саша, хватая меня за руку, и пытается увести обратно, но мужик оборачивается, смотрит пронзительно, будто сканируя, и я нахожу этот взгляд до боли знакомым. Чертов коррумпированный выродок…       — Прошу прощения, — подчеркнуто вежливо произношу я, и, больше не сказав ни слова, позволяю увести себя назад в коридор.       Меня кидает из стороны в сторону, Сашкины каре-зеленые глаза преследуют, будто он смотрит на меня с укором, будто винит, будто на самом деле видеть не желает, но все еще смотрит…       Мы в коридоре одни, и я позволяю себе обхватить его бледное лицо ладонями и поцеловать коротко и невесомо, едва коснувшись губами искусанных губ.       — Я буду внизу. Позвоню кое-кому, хорошо?       Поглаживаю пальцами щеки, не вижу, но чувствую, как хрустальные капли слез падают из зажмуренных глаз.       — Я не позволю им забрать у тебя детей, слышишь?       Шепчу, с каждым словом укрепляя собственную уверенность. Даже если нам придется в итоге украсть Настю и Диму и уехать, я готов. На все готов.       — Ты веришь мне? — целую снова, как ребенок радуясь, что Сашка отвечает, подставляет губы, запрокидывая голову.       — Верю. Да, верю.       — Ты не один, слышишь? — Не один, — эхом отзывается он, слабо улыбаясь. — Спасибо.       Заставляю себя оторваться от него и почти сбежать на улицу.       Первым делом нужно позвонить брату.       Мне не совсем понятна собственная логика, но это скорее рефлекс, который никогда меня не подводил. С самого детства мы с Егором были неразлучны, и как же глупо, что лишь моя ориентация сумела разрушить нити, связывающие нас. В идеале мы должны сплотиться против общего врага, а по факту он скорее пошлет меня в известном направлении. Скажет, что не будет помогать педику, что он все еще обижен на меня за тот удар, что я просто скотина неблагодарная. Но мне так нужен сейчас его совет. Просто поддержка, чтобы собрать мозги в кучу и начать думать.       Если он откажется помочь, то…       — Говори быстрее, у меня через пять минут начинается встреча… — шипит в трубку и тут же куда-то в сторону что-то быстро произносит на немецком. — Извини, я слушаю.       — У меня проблемы, Егор.       Молчит, а потом что-то опять произносит на немецком. Снова молчит, и я слышу, как голоса окружающих его людей стихают. Хлопок двери. Шум улицы.       — Поподробнее, пожалуйста.       Щелкает зажигалка.       — У Саши…       — У твоего педика? — уточняет брат, а потом ядовито произносит: — И что же случилось? Он тебе изменил? Как ожидаемо. Эти шлюшки…       Я не понимаю, откуда в нем столько ненависти. Прикрываю глаза, пытаясь совладать с собой.       — Нет. Есть вещи посерьезнее.       Я рассказываю все, понимая, что уже прошло больше времени, чем пять минут, и что Егор давно уже опоздал на свою встречу, но, тем не менее, он не прерывает мой рассказ, не бросает трубку со словами «все, потом», а значит, он готов слушать.       — Настя? Та девчонка, с которой мы обсуждали футбол? — переспрашивает он, лишь единожды прерывая меня.       — Да и ее семилетний брат. Есть еще кое-что, что ты должен знать. Настя встречается со своим преподавателем.       На другом конце провода повисает гнетущая тишина, а потом брат, собрав весь яд, который вообще мог вытащить из себя, произносит:       — А я говорил, что педики просто ужасные родители? Ну вот, убедился?! — молчит, молчит, молчит, думая. — Они знают? Псы эти из опеки и бабка знают?       — Вряд ли, но они заставили ее выключить телефон. Я не знаю зачем.       — Даже не думай рыпаться, ты понял меня? — теперь Егор говорит холодно, без эмоций, будто осознав всю дерьмовость ситуации. — Тем более не смей препятствовать. Похищение детей — вот, как будет расцениваться попытка спрятать их. Ты уже говорил Андрею?       — Нет, я тебе первому позвонил, — достаю свою пачку сигарет, зажигалку, но не закуриваю. Просто не могу себя заставить выполнить такое простое действие. Выбить сигарету, зажать зубами, прокрутить колесико, щелкнуть, вдохнуть дым…       — Так, собери жопу в кулак и хватит сопли распускать! — рычит брат, и мне действительно слышится в его голосе тот, прежний Егор, который сам пробивался на вершину Олимпа, выгрызая победу одной лишь силой воли. — Вытащи голову из задницы и звони Андрею, это он здесь юрист, а не я. Все шаги согласовывай с ним. И это, — понижает голос до шепота, будто боится, что кто-то услышит, — педерасню свою не показывайте. Это будет использовано против вас. Поздравляю, братец, ты теперь участник процесса, построенного на обвинении в гомосятине, а я ведь предупреждал, что ты разрушишь свою репутацию. Все, до связи…       — Егор! — зову, надеясь, что он еще не нажал отбой.       — Ну что еще? — говорит раздраженно.       — Спасибо.