Чемпион Азкабана

Благодаря доброте мадам Помфри Гермиона провела в Больничном крыле неделю, и ей было хорошо. У нее были с собой книги и пергамент для записей, отвлекалась она только на прием нескольких лекарственных зелий — ничего страшного, только успокоительные и укрепляющие — и на еду. И почти все время она читала, читала и еще раз читала, иногда делая выписки. Со стороны казалось, что Гермиона Грейнджер учится. В этом не было ничего удивительного: она была лучшей студенткой курса, знала и умела больше всех остальных, обгоняя даже чистокровных слизеринцев — а все потому, что усердно училась при любой возможности, внимательно слушала преподавателей и тщательно выполняла все домашние задания. В Хогвартсе было еще несколько подобных учеников, и большинство из них — на Когтевране. Грейнджер же была гриффиндоркой, но принадлежность к ало-золотому факультету нимало ей не мешала. На самом деле Гермиона не совсем училась. Вернее, и этим она тоже занималась — она все равно запоминала все прочитанное, а сделанные записи позже помогут ей при работе над заданными учителями эссе. Но в основном она тщательно выращивала внутри себя настоящую ненависть. Гермиона Грейнджер всегда была примерной девочкой. Во всяком случае, до Хогвартса — точно. В школе магии и волшебства оставаться примерной ей удавалось ровно два месяца, за которые она все равно дважды нарушила базовые принципы своего существования. Дальше случаев пренебрежения правилами становилось все больше, но по сравнению с другими студентами ей удавалось удерживать себя в определенных рамках, которые она же для себя и установила. Но теперь пришла пора выйти за эти рамки. Если бы все оставалось по-прежнему, таких экстренных мер, конечно, не потребовалось. Она бы продолжала дружить с Гарри и Роном, переживать по поводу помарки в пятом абзаце эссе по «Истории магии» или по поводу недостаточно хорошо сваренного зелья, упорно училась бы, обгоняя своих сокурсников примерно на два месяца — более точно она посчитать не могла. Но сейчас, после всех событий последнего месяца, Гермионе оставалось рассчитывать только на себя, в то время как против нее ополчился весь мир. Во всяком случае, насчет волшебного мира она была уверена — он точно ополчился против лохматой гриффиндорской заучки. И помощи было ждать неоткуда. Когда-то ее отец в шутку говорил, что никакая светлая и чистая мотивация даже рядом не стояла с обычной злостью. Человек, утверждал он, может творить чудеса во имя великой и благородной цели, но только злость является тем, что заставляет изо дня в день пахать до кровавых соплей, не обращать внимания на содранную кожу и игнорировать усталость. Простая, обыденная, очень сильная злость. При этом неважно, что стало причиной появления этой злости — другие люди или неприятные ситуации. Злость могла появиться даже сама по себе. Отец замечал, что и дочь его так усердно учится только потому, что злая, на что маленькая Гермиона начинала плакать и требовала признать, что она не злая, а самая что ни есть добрая. Отец признавал. Сейчас родители были далеко, а Гермиона доводила себя до состояния ненавидящей все вокруг ведьмы вполне сознательно. Магия — это эмоции, и ей сейчас нужно было все самое темное, что способна выдать ее душа. Не для того, чтобы разбрасываться налево и направо «круциатусами» и «авадами» — хотя саму мысль об использовании Непростительных заклинаний Гермиона уже не отвергала. А для того, чтобы война, которую она пообещала всем, кто по тем или иным причинам оказался для нее врагом, действительно стала войной, не оставшись лишь отпечатком окровавленной подушечки пальца на желтоватом пергаменте. Гермиона снова — в сотый, тысячный, миллионный? — раз достала листок с завещанием Гарри и перечитала несколько строк, которые уже выучила наизусть. *** — Мистер Дамблдор, швыряться заклинаниями в моих студентов абсолютно недопустимо! — кричал директор Дурмстранга, смешно потрясая сжатым кулаком и козлиной бородкой. Гермиона скромно сидела в углу директорского кабинета и смотрела в пол. Она не чувствовала себя виноватой. Не с тем количеством злости, накопленной во время своей болезни. Все новости, от которых она была избавлена за проведенную в Больничном крыле неделю, свалились на Гермиону одномоментно. Она узнала о смерти Перси Уизли на пороге дома мистера Крауча и об исчезновении самого мистера Крауча — эти события активно обсуждали, хотя, если судить по статьям «Ежедневного пророка», следователи Министерства так и не восстановили картину происшедшего полностью. Слухам это не мешало — например, говорили, что к этим смертям и исчезновениям приложил руку небезызвестный Сириус Блэк. Но Гермиона давно не верила слухам о Блэке. Второй новостью, которая отчасти затмила смерть недавнего старосты школы — и точно затмила уже давнюю смерть хогвартского чемпиона, — стало объявление о Святочном бале. Как поняла Гермиона, бал был традицией Турнира Трех Волшебников, и именно поэтому их еще в летних письмах предупреждали о парадных мантиях. Впрочем, разговоры об убитом Уизли возникали лишь изредка — видимо, толика уважения к представителям этого семейства у студентов Хогвартса все же была. Гермиона видела заплаканные глаза Джинни, необычайно серьезных близнецов и смурного Рона, но подходить со словами сочувствия не стала. В конце концов, ее в Больничном крыле никто из них не навестил. О бале болтали не в пример больше, и слухи ходили самые невероятные. Гермиона лично слышала, как старшекурсники всерьез обсуждали договор между Дамблдором и мадам Розмертой о поставке восьмисот бочек хмельной медовухи. Еще обсуждали группу «Ведуньи» — Гермиона понятия не имела, кто это, но судя по разговорам, это был сверхзнаменитый магический ансамбль, который, очевидно, будет играть на балу. Поверить в это было проще, чем хотя бы в одну бочку медовухи, которую Дамблдор разрешил пронести в Хогвартс. Учеба, к недовольству Гермионы, перешла в разряд чего-то необязательного, а преподаватели с этим молча смирились. Не все, конечно — профессор Снейп скорее бы усыновил Гарри Поттера, чем позволил кому-либо бездельничать на зельеварении, да и МакГонагалл с Грюмом не делали никаких поблажек, а, напротив, задавали больше, чем обычно. Но в целом эти несколько дней прошли для Гермионы спокойно. На уроки и в Большой зал она ходила в толпе гриффиндорцев, не давая возможности тому же Малфою выбрать момент и «наказать» ее, застав одну в коридоре. К тому же этот слизеринец, кажется, и сам отказался от своей идеи — по крайней мере, на время, — поскольку как и остальные студенты, увлеченно обсуждал бал. И Гермиона непозволительно расслабилась. Она шла из библиотеки, когда кто-то нагнал ее сзади, схватил за плечо и начал что-то говорить — причем с жутким акцентом, который помешал ей разобрать хоть слово. Наверное, к этому акценту можно было привыкнуть, но у Гермионы не было на это ни времени, ни желания. Она просто выставила «протего» — Виктор Крам не успел среагировать и его отбросило на пару шагов, а пока он восстанавливал равновесие, Гермиона смогла наколдовать «петрификус». После этого появились учителя, прискакал Каркаров — и они всей толпой оказались в кабинете Дамблдора. И хорошо, что там не было никого из Министерства — еще одного ареста Гермиона бы точно не пережила. *** Но вообще народу в кабинете директора собралось куда больше, чем хотелось Гермионе. Дурмстранг представляли собственно Каркаров, который призывал на голову несчастной девушки все кары этого мира, и хмурый Виктор Крам. Гермиона подумала, что он похож на огромную хищную птицу и что из-за этого выглядит старше своих восемнадцати лет. — Простите, директор, — прервала она Каркарова, который пошел уже на третий круг обвинений. — А что мистер Крам хотел мне сказать? На нее уставились все присутствующие: два директора школ магии и три преподавателя Хогвартса — Флитвик, МакГонагалл и непременный Снейп. Даже Крам заинтересовался и поднял голову. — Я, если честно, не поняла ни слова, — объяснила Гермиона. — Он подошел сзади, и я испугалась. Ну, понимаете, после всех событий этого года я стала немного нервной. Недавно я неделю провела в Больничном крыле, и мадам Помфри прописала мне курс успокоительных. Весь этот турнир, смерти, — она неопределенно помахала в воздухе рукой, — они не способствуют душевному равновесию. Так что я прошу у мистера Крама самого искреннего прощения. Гермиона повернулась к Краму и кивнула ему. Болгарский чемпион несколько мгновений смотрел на девушку — она решила, что он мысленно переводил ее слова, — а потом тоже кивнул. — Я согласен, — сказал он. — Виктор! Так дела не делаются! Мы должны получить с Хогвартса сатисфакцию! — вмешался Каркаров. — Ну же, Игорь, — добродушно пробасил Дамблдор. — Инцидент исчерпан — извинения принесены и приняты. Какую сатисфакцию ты еще хочешь? — Надо наказать эту девчонку! — Каркаров указал пальцем на Гермиону, даже не посмотрев в ее сторону. — Нет! Не надо наказания! Теперь все посмотрели на Крама. — Виктор? — нехорошим тоном произнес Каркаров. — Это моя ошибка, я не должен так подходить к ней. Я должен был найти более удачное время, чтобы спросить свой вопрос, — пояснил Крам. — А что за вопрос-то? — тихо спросила Гермиона. Крам встал, одернул мундир, кивнул в небольшом поклоне и твердо сказал: — Мисс Грейнджер, Герми-вона, — ее имя ему удалось произнести только с запинкой, — могу я приглашать вас на бал? Некоторое время «Герми-вона» сидела, пытаясь не раскрыть рта от изумления. Потом она все же нашла в себе силы встать и присесть в какой-то пародии на книксен — мысленно пообещав себе потренироваться, как только доберется до уединенного места. — Конечно, мистер Крам. Я принимаю ваше приглашение. Для меня будет честью пойти на бал с вами. Я буду в голубом. — Видите, Игорь, вот все и разрешилось, — донесся до Гермионы радостный голос Дамблдора. И она была готова поклясться, что отчетливо слышала скрип зубов Каркарова. *** В принципе, Гермиона на бал не собиралась. Она объясняла это себе кучей разных причин. Например, что веселиться после смерти одного из чемпионов не совсем прилично. Или что идти на министерские мероприятия после того, что с ней сделало Министерство как минимум неприятно. При этом она с ходу отвергала даже мысль о том, что за бал отвечает не Министерство, а Хогвартс — вряд ли чиновники останутся в стороне, если уж эти танцы являются частью турнира, который они организовали. Еще одной причиной было то, что она не ждала ни от кого приглашения, а идти одной значило стать мишенью для насмешек со стороны Малфоя и других слизеринцев. Иногда Гермиона думала, что если бы все было, как раньше, когда Гарри еще не был сбежавшим преступником, а Рон был их другом, то она могла рассчитывать на то, что кто-то из них ее пригласит. На Гарри, правда, надежды было мало — тот с конца третьего курса упорно смотрел в сторону ловца когтевранской команды по квиддичу, которую звали Чжоу Чанг. С другой стороны, Гермиона слышала, как ее соседки по спальне обсуждали роман между двумя ловцами — с Когтеврана и с Хаффлпаффа, и это означало, что у Гарри не получится пригласить ту девушку, которую он хочет. Но в крайнем случае она была согласна принять и приглашение Рона; Гермиона даже продумала, что стоит сделать с его старой бордовой мантией, чтобы она не выглядела совсем уж ужасно. Но Гарри сбежал, а с Роном она поругалась. Тот вроде и пытался извиниться, но сделал это так, что лучше бы не делал. Приглашения от других гриффиндорцев Гермиона даже не ждала, но если бы ее кто-либо пригласил — она отказала бы. После месяца полного игнорирования это было бы даже разумно. Студентов с других факультетов она знала плохо, и, наверное, могла рассчитывать, что к ней подойдет кто-то с Когтеврана или Хаффлпаффа, но это можно было отнести к области бесплодных мечтаний. Про Слизерин она даже не думала — приглашение от студентов оттуда можно было считать чем-то из области фантастики или фэнтези. Поэтому приглашение Виктора Крама застало Гермиону врасплох. В другой обстановке она бы попросила время, чтобы все обдумать — и, весьма вероятно, отказала бы болгарину. Но в кабинете директора думать было некогда, там в голове Гермионы то и дело проскакивали мысли о том, как скоро Каркарову надоест орать и когда он пойдет жаловаться Фаджу, после чего некая мисс Грейнджер с Гриффиндора снова окажется в кабинете следователя. И, возможно, не только там. *** — Эй, грязнокровка, смотри, куда прешь! Знакомый противный голос Драко Малфоя отвлек Гермиону от раздумий. Она оглянулась. До коридора, ведущего к гриффиндорской башне, было не очень далеко, и теоретически, если побежать, то можно проскочить или привлечь внимание кого-то со своего факультета. Издеваться при посторонних Малфой не посмеет. Сопротивляться Гермиона даже и не думала — слизеринцев было четверо, а это было ровно на четыре человека больше, чем ей бы хотелось. — Ну что молчишь, грязнокровка? Нечего сказать? — Отвали, Малфой, — прошептала Гермиона. — Ой-ой-ой, я уже испугался, — Малфой даже закрыл рукой глаза. Панси Паркинсон угодливо захихикала. — Ну уж нет, Грейнджер. Я знаю, что Министерство за тобой следит, и если ты достанешь палочку и наставишь ее на таких, как мы, — он жестом указал на своих приятелей, — то окажешься в Азкабане уже к концу этого дня. А ты знаешь, что это значит? Это значит, что мы можем сделать с тобой все, что нам будет угодно, и ты не будешь сопротивляться. Ты даже слова против не скажешь, иначе на столе у министра появится жалоба, мой отец об этом позаботится. — Малфой, ты с ума сошел? — недоуменно спросила Гермиона. Он что, на самом деле думает, что ему все сойдет с рук? — О нет, грязнокровка, я нормален. Абсолютно нормален, и ты сейчас убедишься в этом, — Малфой достал волшебную палочку, направил ее на Гермиону и задумчиво произнес. — С чего бы нам начать? — он постучал палочкой по ладони. — Непростительные нам могут не простить… может, вот это подойдет? Дантисимус! Луч ударил в Гермиону, которая даже не успела дернуться в сторону — и она почувствовала, как ее верхние резцы, которые и без того выдавались, стали расти с ужасающей быстротой. Вот они перешагнули губу и достигли подбородка. Гермиона в ужасе их ощупала, и из груди у нее вырвался отчаянный вопль, а из глаз брызнули непрошенные слезы. — Что, понравилось? — смеялись уже все слизеринцы, которые ради такого зрелища подошли поближе. — Может, станцуешь для нас, пока я буду думать, чем еще приложить тебя? Таранта… аргхх! Гермиона во все глаза уставилась на Виктора Крама, который появился в коридоре позади Малфоя, схватил его за кулак правой руки и крепко сжал — прямо с палочкой, которая теперь была направлена вверх. Мгновение — и на болгарина были направлены три палочки других слизеринцев. Но Крам очень грамотно прикрылся Малфоем и достал собственную палочку. — Только попробуйте атаковать меня! — выкрикнул он. — Я сломаю его руку! Малфой стонал и извивался, но вырвать свою руку из ладони Крама не мог. Гермиона как можно незаметнее достала собственную палочку и мысленно повторила движения «петрификуса». — Отпусти его! — взвизгнула Паркинсон. — Или пожалеешь, что приехал в Англию! Проклятый ублюдок! Крэбб и Гойл переглянулись и начали движение в разные стороны. — Я не буду пожалеть, — покачал головой Крам. — Но если вы хотеть, я готов драться. — Стойте! — сквозь очередной стон выплюнул Малфой. — Пусти меня, и мы уйдем. — Обещаешь? — Крам немного ослабил хватку. — Да! — Ну окей, — Крам выпустил руку Малфоя, и тот со стоном выронил палочку. — Эта девушка под моей защитой! Обидите ее — обидите меня. Я буду мстить! Понятно? Крам посмотрел прямо на Паркинсон. Она в панике опустила свою палочку и еле слышно прошептала: — Да. — Это хорошо, — еще раз кивнул Крам. — Мисс Грейнджер, все в порядке? Гермиона попыталась прикрыть отросшие зубы ладонью, но они отросли уже до воротника мантии. Тогда она сдалась и просто кивнула. Она надеялась, что никто не слышал ее облегченного вздоха. Малфой подобрал палочку и слизеринцы слишком быстро для аристократов покинули поле боя. — Гермивона? — спросил Крам. Он всмотрелся в ее лицо и она заметила на нем искреннее участие. — Тебя надо лечить, я провожу тебя в больницу. Мадам Помфри, разумеется, быстро справилась с проклятием и даже не спросила, где и от кого Гермиона его получила. Правда, девушка пошла на хитрость — махнула рукой не сразу, а только тогда, когда зубы стали устраивающего ее размера. — Мистер Крам… Виктор… спасибо тебе. Малфой меня не очень любит, — сказала Гермиона, когда болгарин проводил ее до гриффиндорской башни. — Почему ты вступился за меня? Крам пожал плечами. — Я приглашать тебя на бал. Ты идти со мной на бал, я не мочь смотреть, как он вам говорить. Я не мочь ходить на бал с тем, кто болен. Я буду тебя защищать. Гермиона снова улыбнулась. На этот раз почти искренне. *** Вечером двадцать четвертого декабря Гермиона в очередной раз посмотрела на свое отражение в зеркале. Она была красива — сложно было отрицать очевидное. Волосы, обычно напоминавшие воронье гнездо, усилиями Лаванды гладко расчесаны и скручены на затылке в красивый блестящий узел; легкая мантия небесно-голубого цвета выгодно очерчивает фигуру. Она улыбнулась и снова полюбовалась на свои уменьшенные зубы — теперь она могла не следить за тем, чтобы ее губы были постоянно сжаты. Лаванда всю неделю, что они провели в гостиной Гриффиндора, не оставляла попыток узнать, с кем Гермиона идет на бал, но не смогла пробить тщательно выстроенную линию обороны. Сама она давно дала согласие Симусу Финнигану, и проблема пар волновала ее очень сильно. Но Гермиона вовремя переключила ее активность на поиск партнера для Парвати Патил — а в идеале и для ее сестры-близняшки Падмы с Равенкло — и сумела сохранить свою тайну. С Виктором Крамом они иногда пересекались в Большом зале и лишь обменивались церемонными кивками. Малфой явно злился, но больше никак не проявлял себя. Гермиону это вполне устраивало. Гермиона бросила последний взгляд в зеркало и со вздохом натянула на голову капюшон простой школьной мантии, которая к тому же скрывала ото всех и ее парадное голубое одеяние. Она выскользнула из спальни и вышла в гостиную. Времени у нее было не очень много — сегодня утром Крам передал ей записку, что будет ждать ее за полчаса до бала в холле перед Большим залом. — Гермиона! Она застыла в самом низу лестницы. Перед ней стоял Рон Уизли — донельзя красный и смущенный. На нем была та самая бордовая мантия, правда, кружева на воротнике и манжетах исчезли, только вот на манжетах осталась неряшливая бахрома. Выглядел этот наряд не слишком хорошо, но он хотя бы уже не напоминал женское платье. — Рон, — холодно откликнулась Гермиона. — Привет, — неловко сказал Рон. — Знаешь, я тут подумал… ты — стоящая девчонка! Гермиона на самом деле удивилась и даже приподняла одну бровь. — Ого. Неплохо подмечено, — ехидно сказала она. — Ты не могла бы пойти на бал со мной? — убитым голосом спросил Рон. — Не могла бы. Извини. — Да ладно тебе, — возмутился Рон. — Нам нужна пара. И тебе, и мне. Так глупо вышло, что мы с тобой поругались. А теперь у всех есть пары, а у нас нет… Гермиона неожиданно для самой себя вдруг покраснела. — Извини, Рон, — повторила она. — Но я уже иду с другим. — Ни с кем ты не идешь! — возмущенно воскликнул он. — Ты просто так сказала, чтобы отвязаться от меня! — Отвязаться? Ты так думаешь? — В глазах у Гермионы заплясали опасные огоньки. — Ты, Рон, только сейчас, за полчаса до бала, заметил, что я «стоящая девчонка». Но нашлись люди, которые это заметили раньше! И вообще я спешу. Она попыталась пройти, но Рон вытаращил на нее глаза и не подумал отодвинуться в сторону. — Да ладно тебе, — улыбнулся он. — Чего ты ломаешься. Пошли вместе, а? — Но я же сказала, — Гермиона по-настоящему рассердилась, — я пойду с другим. Она оттолкнула его и вихрем вылетела из гостиной. — Ты все выдумала! — крикнул ей вслед Рон. — Обманщица! Джинни вдруг оказалась рядом с братом и предостерегающе взяла его за плечо. — Не думаю, что она что-то выдумала, — тихо сказала она. — Я тоже слышала, что она нашла партнера для бала. Только никто не знает, кто он. *** Крам уже ждал у входа в Большой зал. Вокруг собралась приличная толпа, но два чемпиона показывали дьявольское самообладание. Гермиона заметила, что Малфой вел под руку Пэнси Паркинсон — та была в светло-розовой мантии, обильно украшенной рюшками и бантами. Крэбб и Гойл топтались рядом, дам для них, видимо, не нашлось. Рядом с Флер был какой-то высокий равенкловец — Гермиона вроде видела его во время квиддичных матчей, но имени не запомнила. Впрочем, француженка была не очень довольна своим выбором: ее партнер полностью попал под вейловское обаяние и, кажется, с трудом мог говорить. — Здравствуй, Виктор, — Гермиона тронула чемпиона Дурмстранга за руку. Тот мгновенно обернулся. — Привет. Ты очень красивая, — сказал он. — Я рад, что ты пошла со мной. — Спасибо, — улыбнулась Гермиона. Шум в толпе нарастал. Гермиона расслышала, как Драко Малфой что-то возмущенно шепчет своим соседям, ей удалось уловить несколько знакомых голосов гриффиндорцев, потом — вопль Рона, который тоже добрался до входа в Большой зал. Она старалась не вертеть головой, но все же ей удалось разглядеть раскрытые в восхищении глаза Лаванды и отвисшую челюсть изумленного Симуса. Других знакомых она не заметила. Вдруг шум стих и наступила такая тишина, что ее можно было намазывать на хлеб. Гермионе жутко захотелось оглядеться, увидеть, чем вызвана такая перемена настроения толпы, но она усилием воли сдержала себя. Виктор Крам тоже стоял, как каменное изваяние, но он, возможно, просто привык к толпам поклонников. — Гермиона? Этот голос она тоже знала, и знала слишком хорошо. Она обернулась и увидела зеленые глаза Гарри Поттера. Гермиона попыталась увидеть еще что-то, но ноги словно сами сделали один шаг вперед, другой. Гарри выпустил руку своей партнерши — Гермиона никак не могла отвести взгляд от своего друга, чтобы рассмотреть, с кем он пришел на бал, но в этот момент имя какой-то девушки не имело никакого значения. Они приблизились друг к другу, их руки встретились, и мир пропал для них… — Мисс Грейнджер! Мистер Поттер! — возмущенный крик профессора МакГонагалл вернул их в реальность. Гермиона отшатнулась от полураздетого Гарри, посмотрела на себя — голубая мантия была расстегнута и сползла с плеч, открывая чудесный вид на кружевной бюстгальтер. Она растерянно посмотрела вокруг. Виктор Крам нахмурился, но в его глазах было понимание. Чжоу Чанг — она наконец узнала эту девушку с Равенкло — стояла красная и готова была взорваться возмущенными криками. Уже открывал рот, чтобы что-то прокричать, Рон. Смущенно отводил глаза Невилл Лонгботтом, а стоящая рядом с ним Джинни Уизли цветом лица сравнялась со своими волосами. На лице Малфоя было выражение максимальной брезгливости, а вот Лаванда, напротив, вся лучилась счастьем. «Господи, стыдно-то как», — успела подумать Гермиона, проваливаясь в спасительное забытье. Руки Гарри она так и не выпустила.