Чемпион Азкабана

Гарри вывалился из камина, с трудом удержался на ногах, выпрямился и осмотрелся. Он стоял в очень длинном, великолепном зале с темным паркетным полом, отлакированным до зеркального блеска. На переливчато-синем потолке сияли золотые символы, которые перемещались и видоизменялись, делая потолок похожим на огромную небесную доску объявлений. Стены зала были обшиты гладкими панелями из темного дерева, и множество позолоченных каминов было устроено в одной из них. Каждые несколько секунд в том или ином камине на левой стене с мягким свистом кто-то появлялся, а справа стояли небольшие очереди желающих покинуть Министерство. Посреди зала Гарри увидел фонтан — золотую скульптурную группу в центре круглого бассейна. Самая высокая из фигур изображала благородного чародея, взметнувшего в воздух волшебную палочку. Вокруг него стояли красивая волшебница, кентавр, гоблин и эльф-домовик. Последние трое смотрели на волшебницу и чародея снизу вверх, с обожанием. Из концов волшебных палочек, из наконечника стрелы кентавра, из острия гоблинской шляпы и из ушей эльфа били сверкающие струи, и журчание воды примешивалось к хлопкам трансгрессии и к шороху бесчисленных подошв. В дальнем конце атриума виднелись золотые ворота, к которым шли толпы магов. — Туда, — сказал Дамблдор и мягко толкнул Гарри. В общем потоке они прошли мимо фонтана, у которого на табличке было написано: «Все доходы от фонтана волшебного братства передаются больнице Святого Мунго». На дне бассейна Гарри увидел серебряные сикли и бронзовые кнаты. Он мысленно пошарил по карманам, но денег у него не было совсем, поэтому Гарри просто прошел мимо. Дамблдор тронул его за плечо, они вышли из толпы и подошли к столу с табличкой «Охрана». За столом сидел плохо выбритый волшебник в синей мантии; он читал «Ежедневный пророк», но при их приближении оторвался от своего занятия. — Посетитель на заседание Визенгамота, — сказал Дамблдор, показывая на Гарри. — Сюда, пожалуйста, — сказал аврор скучающим голосом. Гарри подошел к нему ближе, и волшебник, подняв длинный золотой прут, тонкий и гибкий, как автомобильная антенна, провел им по телу Гарри сверху вниз спереди и сзади. — Волшебную палочку, — буркнул аврор, протянув ладонь. Палочку положили на странное латунное приспособление, похожее на весы, но с единственной чашечкой. Устройство завибрировало, из щели в его основании проворно выползла узкая полоска пергамента. Волшебник оторвал ее и прочел, что на ней было написано. — Одиннадцать дюймов, внутри перо феникса, используется три года и семь месяцев. Так? — Так, — подтвердил Гарри.  — Это мне, — сказал охранник, накалывая пергамент на небольшой латунный шип. — Это вам. — он сунул Гарри волшебную палочку и квадратный серебряный значок с надписью: «Гарри Поттер. Визенгамот».  — Спасибо, — вежливо сказал Гарри и приколол значок к своей куртке. *** Первую неделю после второго тура Гарри провел в тяжелом забытье. Из-за проведенного в холодной воде часа у него поднялась температура, начался озноб и — как определила мадам Помфри — ангина, протекавшая в очень тяжелой форме. По мнению целительницы, главной причиной столь долгой болезни было нежелание самого Гарри бороться с ней — он и сам чувствовал, что сдался, когда узнал о гибели французской чемпионки и всех заложников. К началу марта Гарри почувствовал себя лучше, а окончательно выздоровел еще дня через три. И после этого в его душе поселилась тоска. Он винил себя в смерти Рона, потом вспоминал, кого заменил бывшим лучшим другом, и от этого ему становилось совсем плохо. Умом Гарри понимал, что ни в чем не виноват, и был уверен, что если бы знал, что испытание закончится именно так, всё равно бы подставил под удар именно Рона, а не Гермиону. Вернее, в этом случае он попросту отказался бы участвовать — и пусть бы этот чертов Кубок наказывал строптивого участника Турнира, как ему взбредет в его золотые внутренности. Злость в Гарри тоже была — на организаторов турнира, на Министерство, на Дамблдора, на всех причастных. Но тоска легко забивала собой любую другую эмоцию. Гарри ясно понимал, что он ничего не мог бы сделать. Не в его положении — с проживанием в отдельной палате Больничного крыла под охраной авроров. Впрочем, даже если бы никаких авроров не было, от четверокурсника, неведомым образом ставшего участником опасного Турнира, не зависело ровным счетом ничего. И это чувство собственного бессилия лишь усиливало всепоглощающий мрак тоски. Тоску могла бы, наверное, развеять Гермиона, но ее пустили к нему лишь однажды. Возможно, тогда дежурным аврором был Бруствер, потому что больше Гермиона не приходила. Правда, как раз в тот день у Гарри было ухудшение, и он очень смутно помнил, как она плакала, прижавшись к его груди. Кажется, она одновременно что-то говорила, но в этом он был не уверен, а уж слов тем более не запомнил. Уже отойдя от болезни, Гарри признался самому себе, что Рона ему было жалко меньше, чем Чжоу, у которой он так и не попросил прощения. И намного, намного меньше, чем маленькую сестренку Флер Делакур, которую он даже ни разу не видел. Конечно, Флер относилась к четвертому чемпиону несколько свысока, а некоторые ее слова были весьма обидны для Гарри. Но та девочка, о которой вовсю писал «Ежедневный пророк», точно не заслужила подобной участи. Как, впрочем, и Чжоу, и сама Флер. Да и Рон, по большому счету, не был таким уж засранцем, чтобы непременно желать ему смерти. В общем, к концу второй недели Гарри успел накрутить себя до такой степени, что был готов покончить с собой. Вернее, был бы готов — еще месяца четыре назад. Но не теперь, когда у него появилась какая-никакая, но ответственность за другого человека. За жену. Именно тогда к нему пришел Дамблдор. Был он чем-то очень доволен, но увидел лицо Гарри — и сам переменился в лице. Тихо сел на стул рядом с кроватью и смотрел на мальчика с неизбывной грустью. — Директор, — не выдержал Гарри, — как это стало возможно? Дамблдор улыбнулся. И ничего не сказал. Именно так Гарри понял длинный монолог, который, судя по обмолвке директора, он уже произносил перед Сириусом. Гарри допускал, что его крестный понял из этого набора слов больше, чем четырнадцатилетний подросток. Но на его взгляд, вся речь Дамблдора была посвящена самооправданию, но смысл был в том, что взрослые в очередной раз поставили свои важные дела выше, чем жизнь каких-то детей. Это, конечно, также означало, что он, Гарри, не виноват в гибели Рона или Чжоу, но тоска от бессилия только усиливалась с каждой сказанной Дамблдором фразой. И когда тот закончил, Гарри морально был готов и в самом деле отправиться в Азкабан, где дементоры обязательно высосали бы из него все эмоции. И Гарри не стал ничего уточнять относительно судьбы Людо Бэгмена или чего-то подобного — ему это было неинтересно. Вместо этого он спросил: — Директор, до конца турнира остается совсем немного времени. Я так и проведу эти месяцы под охраной авроров и без возможности нормально общаться с Гермионой? А потом Министерство также спокойно отправит меня в Азкабан, отсиживать год, к которому меня приговорили? Дамблдор осунулся еще больше, хотя, казалось, больше некуда. — Я говорил Сириусу, и повторю тебе. До выборов нового министра магии поднимать вопрос пересмотра твоего дела нецелесообразно. Заменившая Фаджа Долорес Амбридж не даст исправить ошибки своего начальника. Любой ценой не даст. Но как только новый министр будет выбран… как минимум помилование я тебе обещаю. Ты не против, если я запишу тебя свидетелем на будущее заседание Визенгамота? Там и дело Бэгмена будут разбирать, и нового министра выберут. Гарри, разумеется, согласился. *** Разобравшись с формальностями у дежурного аврора, они дошли до лифтов с грохочущими и лязгающими механизмами и вместе с целой толпой волшебников отправились вниз. Кабина останавливалась на каждом этаже, кто-то входил, кто-то выходил, туда и сюда летали самолетики («Служебные записки», — объяснил Дамблдор). Но к удивлению Гарри, до девятого этажа они доехали лишь вдвоем. Лифт остановился, прохладный женский голос сказал: «Отдел тайн», и решетки разошлись в стороны. Дамблдор вышел сам и жестом позвал Гарри сделать то же самое. Они стояли в коридоре, и черные стены поблескивали в неровном свете факелов. Впереди Гарри увидел простую черную дверь. — Директор, куда мы идем? — спросил он. Дамблдор глянул на него поверх очков. Глаза его были грустными и, кажется, он совершенно не хотел ничего объяснять. Но почему-то был вынужден. — Помнишь, Гарри, после… хм… столкновения с профессором Квирреллом ты задал мне вопрос? О том, почему Волдеморт решил убить именно тебя? Гарри неуверенно кивнул. Что-то такое было, но с тех пор прошло три года и было столько разных событий и вопросов, что тот, давний, совсем вылетел у него из головы. — Да, припоминаю. Вы еще сказали, что расскажете мне об этом, когда я стану старше и буду готов. Но не уточнили, насколько старше. Да и в чем заключается готовность… этого я тоже не знаю, — Гарри подумал и добавил: — Сэр. — Все просто, Гарри. И в то же время сложно. Ты же помнишь, о чем мы говорили с Сириусом? Гарри кивнул. Тот разговор он вряд ли мог бы когда-либо забыть. — Не знаю, сможешь ли ты простить меня, но я и сам не знал, что означают эти слова. Фактически, я просто не стал отвечать на вопросы маленького мальчика, которым ты тогда и был, и надеялся, что мне не придется этого делать когда-нибудь. Но ответ у меня уже был. Он прост. Незадолго до твоего рождения… — Дамблдор! Вот вы где! — от лифта раздался знакомый им обоим голос. Они повернулись. К ним шел, лениво помахивая тростью, Люциус Малфой. *** — Мистер Малфой, — директор сухо кивнул. — Чем обязан? Люциус оглядел директора и Гарри, задержал взгляд на мальчике и ткнул его в грудь набалдашником трости. — Мистер Поттер, если я не ошибаюсь? В этом году вы сумели нарушить почти все законы магической Британии, поздравляю вас с этим. — Мистер Малфой, кажется, вы искали меня, а не мистера Поттера, — вмешался Дамблдор. — Разумеется, господин директор, — Люциус улыбнулся. — Разумеется, я искал вас. Но если есть возможность сделать еще одно дело, почему я не могу ею воспользоваться? Так вот, Дамблдор, — его тон внезапно стал очень жестким. — Сегодня Визенгамот будет судить Бэгмена и выбирать нового министра. Судьба этого игрочишки мне безразлична, можете делать с ним что хотите. Но мне хотелось бы попросить вас не слишком сильно, — Люциус выделил голосом слово «сильно», — влезать в дела бывшего министра. Это может повредить нескольким очень влиятельным людям, которые будут расстроены. А когда они расстроены, может всякое случиться. — Любопытно, Лю… мистер Малфой. То есть вы не хотите, чтобы Корнелиуса расспрашивали излишне подробно, и потому угрожаете мне? Верховному чародею? Гарри с недоумением посмотрел на Дамблдора и увидел, что директор едва не улыбался. Он перевел взгляд на Малфоя — тот тоже не был похож на человека, который в пустом коридоре угрожает одному из сильнейших магов столетия. Если не самому сильному. Понять подоплеку этой ситуации Гарри был не в силах, поэтому просто сосредоточился на том, чтобы услышать и запомнить как можно больше. — Я не угрожаю, Дамблдор, — спокойно сказал Малфой. — Считайте это предупреждением. Я знаю, кого вы хотите сделать новым министром, знаю, для чего вам это нужно, — он бросил быстрый взгляд на Гарри. — И могу вас уверить, мы, я и все мои сторонники, будем голосовать против вашей кандидатуры. И уж поверьте — у нас хватит голосов, чтобы заблокировать избрание этого человека. Но я также обещаю вам, что в случае, если пройдет моя кандидатура, я лично займусь вашей проблемой, — последовал еще один быстрый взгляд на Гарри, — и добьюсь устраивающего вас решения. Мне кажется, это будет честно. И Малфой поклонился. Не слишком сильно, скорее, просто склонил голову, но поклон был обозначен. Дамблдор в ответ лишь небрежно кивнул. — Я услышал вас, мистер Малфой. Тем не менее, я пока не могу ничего обещать. Ведь в ситуацию могут вмешаться и другие чародеи. Но когда Визенгамот сделает свой выбор, я не буду противиться его утверждению. — Этого, конечно, недостаточно, но я на большее и не рассчитывал, — Малфой снова улыбнулся. — Что ж, до встречи на заседании. Не забывайте, что оно начнется ровно в двенадцать, с вами или без вас. Малфой, не прощаясь, развернулся, в два шага оказался у лифта — Гарри заметил, что внутри кто-то стоит — и вошел в кабину. Дверь с громыханием закрылась, и лифт уполз куда-то наверх. Смешок Дамблдора оказался для Гарри полной неожиданностью. Он вопросительно посмотрел на директора. — Что тебе сказать, мальчик мой, вот так и делается политика. Люциус должен был попытаться надавить на меня, а ты просто подвернулся под руку. И, кажется, я понял, где его слабое место. — И где оно? — с любопытством спросил Гарри. Директор грустно улыбнулся. — Увидишь на заседании. Которое, кстати, начинается ровно в десять часов тридцать минут. У нас осталось, — он добыл из кармана часы-луковицу на массивной золотой цепи и взглянул на циферблат, — не так много времени. Так что стоит поторопиться. О чем мы говорили? *** «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда… рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца… и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы… И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой… тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца…» Гарри трижды прослушал эти слова и повернулся к Дамблдору. — И что это должно означать? — недоуменно спросил он. — Это пророчество, оно было сделано в моем присутствии незадолго до твоего рождения… если точнее, за полгода. Часть этого пророчества узнал и Волдеморт, но лишь первую половину. И тогда он начал искать ребенка, который подходит под это описание — ребенка, рожденного в конце седьмого месяца, родители которого трижды бросали вызов самому Волдеморту. — И этим ребенком оказался я? — бесстрастно спросил Гарри. — Да. Ты и Невилл Лонгботтом. Он на день тебя старше, его родители тоже состояли в Ордене и тоже трижды бросали вызов Волдеморту. Но Волдеморт выбрал тебя, почему-то ему показалось важным, что ты родился в самом конце седьмого месяца. И он отметил тебя, — Дамблдор указал на шрам, — сделав именно тебя ребенком, о котором говорилось в пророчестве. — А Невилл? Он, кажется, никогда не говорил о своих родителях… только о бабушке. — Ты можешь спросить у него самого, думаю, юный Лонгботтом откроет тебе свою тайну. Боюсь, будет неправильно, если об этом ты узнаешь от меня. Гарри оставалось только кивнуть, соглашаясь. — Но вернемся к этому пророчеству… — Кто его произнес? — отрывисто спросил Гарри. — Профессор Трелони, — после почти незаметной паузы ответил директор. — Она тогда устраивалась на работу в Хогвартс, впала в транс прямо во время собеседования и… вот. Знаю, знаю, тебе не слишком нравятся уроки Прорицаний, а мисс Грейнджер… прости, я пока буду называть ее так… вообще оставила этот курс, потеряв шанс войти в число немногих студентов, которые имеют двенадцать СОВ… — Директор, — напомнил о себе Гарри, — ну отметил он меня — и что? — А то, торопливый юноша, что ты — единственный человек, способный окончательно победить Темного Лорда. — Но ведь есть вероятность, что это не я, а Невилл? — Гарри уже знал ответ, но чувствовал, что должен задать этот вопрос. — Боюсь, — медленно сказал Дамблдор, — боюсь, что сомнений нет и это все-таки ты. Волдеморт выбрал тебя, а не Невилла. — Он мог ошибиться? Отметить не того, кого следовало? — Нет, — покачал головой Дамблдор. — Он выбрал того, кого считал для себя наиболее опасным. Пророчества исполняются странными путями, никогда нельзя предсказать, как все будет. Благодаря его неудачному покушению на твою жизнь ты ускользнул от него не один раз, а целых четыре — между прочим, такое не удавалось ни твоим родителям, ни родителям Невилла, да и вообще никому на свете. Да и как я уже сказал, он знал лишь часть пророчества, только начало. Ни про то, что этим нападением Волдеморт может отметить тебя как равного, ни про то, что один из вас должен погибнуть от руки другого, он не знал. И после возвращения из мертвых Темный лорд будет искать способы узнать пророчество целиком. Гарри посмотрел на шар с мутным содержимым в своей руке. — А кто сейчас знает, о чем здесь говорится? — Ты да я, — усмехнулся Дамблдор. — Да мы с тобой. Сивилла не помнит, что она говорит в провидческом трансе, а больше никто это пророчество не слышал. Даже твои родители знали только мой пересказ. — Это хорошо, — кивнул Гарри и разжал пальцы. Шар упал на пол и лопнул со стеклянным звуком. Гарри с Дамблдором увидели, как из дымной лужи поднялась перламутрово-белая фигура с неестественно увеличенными глазами, ее губы двигались и произносили слова, которые Гарри только что прослушал несколько раз кряду. Договорив, фигура медленно растаяла в воздухе. — Пусть ищет способы, — спокойно сказал Гарри. — Может, найдет. Дамблдор улыбнулся. *** В зал суда вела лестница, попасть на которую непосвященный человек мог только случайно. Проход на нее находился в одном из бесчисленных тупиков на том же уровне, что и Отдел Тайн, и всю дорогу Гарри думал, что в одиночку сюда соваться даже не стоит. Они с Дамблдором долго спускались вниз, потом прошли по подземному коридору, в котором было множество массивных деревянных дверей с железными засовами и обитыми железом замочными скважинами. — Зал суда номер десять, — сказал Дамблдор, остановившись перед темной закопченной дверью с огромным железным замком. — Когда войдем, тебе направо, сядешь на втором ряду справа. В случае нужды тебя вызовут — это буду я или секретарь, он будет сидеть рядом со мной. Если твое имя назовет кто-либо еще, не отзывайся. И смотри на меня. — Я понял, — кивнул Гарри. Единственное, чего он желал прямо сейчас — оказаться от этого места как можно дальше и обдумать услышанное пророчество. Уверенность Дамблдора в истинности этого предсказания немного беспокоила. Кроме того, он помнил, что именно из-за тех не слишком понятных слов погибли его родители — и что-то случилось с родителями Невилла. И вряд ли воскресший Волдеморт так просто откажется от идеи избавиться от ребенка, у которого хватит могущества его победить. Гарри изо всех сил надеялся, что это могущество рано или поздно проявит себя. Дамблдор внимательно посмотрел на него, повернул тяжелую железную дверную ручку и зашел в зал. Гарри последовал за ним. Зал суда был огромным, стены были выложены темным камнем и подсвечены факелами. Справа и слева от Гарри вздымались ряды скамей, на них там и тут сидели волшебники и ведьмы. Посредине зала стояло пустое кресло, с подлокотников которого свисали цепи. Дамблдор сжал плечо Гарри и прошел вперед, туда, где скамьи стояли на возвышении. А он отправился направо и примостился на указанное ему место. Сидящий рядом пожилой волшебник покосился на соседа, но ничего не сказал. — Добрый день уважаемым судьям, — голос Дамблдора прозвучал неожиданно громко. — Сегодня, восьмого марта одна тысяча девятьсот девяносто пятого года мы собрались здесь, чтобы судить Людо Бэгмена, обвиняемого в преступлениях против волшебного мира. По представленным обвинениям он прямо виновен в смерти чемпиона Турнира Трех Волшебников от Франции Флер Делакур. Кроме того, он косвенно виновен в смерти чемпиона Британии Седрика Диггори, а также несовершеннолетних заложников, отобранных для задачи второго тура — Габриэль Делакур, Чжоу Чанг и Рональда Уизли. В деле указано, что, возможно, Бэгмен совершил действия, приведшие к смерти всех вышеперечисленных, будучи под заклятием подвластия, но в ходе следствия доказательств этого обнаружено не было. Департамент магического правопорядка и Министерство магии Франции выступили с ходатайством, чтобы возможное проклятие Бэгмена не учитывалось при суде. Кто за то, чтобы удовлетворить это ходатайство, поднимите палочки. Гарри оглянулся. Палочки подняли почти все — кроме Люциуса Малфоя и нескольких сидящих рядом с ним людей. — Предложение принято, — констатировал очевидное Дамблдор. — Следующее обстоятельство. Подсудимый не дал никаких показаний в свою пользу, но также не свидетельствовал в пользу своей вины. Но у него обнаружен действующий Непреложный обет. Следствие просит допросить Людо Бэгмена о том, что защищено Обетом — с использованием зелья истины и чар принуждения. Специалисты Отдела тайн считают, что, скорее всего, это убьет его. Следствие ходатайствует о предварительном голосовании о виновности Людо Бэгмена. В случае, если он будет признан виновным, можно будет провести означенную процедуру и попробовать узнать, что скрывает обвиняемый. О том же просили представители французского министерства. Кто за то, чтобы удовлетворить данное ходатайство? И снова вверх взлетели почти все палочки, а Малфой и его дружки остались неподвижны. Гарри вдруг понял, что судьба Бэгмена предрешена. Наверное, именно так проходил суд над ним самим — его не то чтобы не опросили, его даже не пригласили на заседание. Все решилось вот таким же поднятием палочек. Возможно, единогласным. И заняло это, наверное, минут пять. — Ходатайство удовлетворено, — сказал Дамблдор. — Введите обвиняемого. Отворилась дверь в дальнем углу, которую Гарри не заметил, донесся звук шагов — и вошли три человека. Вернее, один человек и два дементора. Бэгмена Гарри узнал с трудом и только по полосатой мантии. Он едва волочил ноги, готовый вот-вот упасть в обморок, и Гарри прекрасно его понимал. На него хлынул тот ужас, который он надеялся больше никогда не испытывать. Все присутствующие замерли. Бэгмена усадили в кресло, цепи сами собой опутали его. Дементоры замерли по обе стороны. Дамблдор неприязненно глянул в ту сторону и сказал: — Кто за то, чтобы признать Людо Бэгмена виновным, прошу поднять палочки. Голосование прошло по тому же сценарию, что и предыдущие — единственными, кто не поднял палочку, были Малфой и его окружение. — Принято, — сказал Дамблдор. — Людо Бэгмен, вы признаны виновным в преступлениях против волшебного мира и в смерти волшебников и волшебниц. Ваше наказание — поцелуй дементора. Но прежде суд хочет задать вам несколько вопросов. *** Гарри позже спрашивал себя, почему Бэгмен не кричал, не доказывал, что он невиновен, но в какой-то момент понял — его заткнули заклинанием. Визенгамот уже списал бывшего главу отдела спорта со всех счетов и не собирался выслушивать его вопли. Но когда один из авроров, опасливо косясь на дементоров, влил в рот Бэгмена несколько капель прозрачной жидкость и наложил «империо», заклинание молчания сняли. — Вас зовут Людо Бэгман? — спросил Дамблдор. — Да, — голос Бэгмена был бесцветным, он даже перестал реагировать на находящихся рядом дементоров. — Вы готовили испытания к турниру Трех Волшебников? — Да. — Вы приносили Непреложный обет? — Да. — Вы можете сказать, кому? — Нет. — Вы можете сказать, что скрывает Обет? — Нет. Дамблдор кивнул аврору, который накладывал «империо». — Я приказываю тебе сказать, что скрывается под Обетом, — сказал тот. Было видно, что Бэгмен готов все рассказать, но не может. — Я обещал… — с трудом проговорил он. — …обещал, что чемпионы… погибнут… На висках Бэгмена выступили жилы, по его лицу градом струился пот, а глаза бегали, как волшебный глаз Грюма. Дамблдор снова кивнул аврору. — Скажи. Кому ты дал Обет? — спросил тот. — Это… это… это… Кровь хлынула у него из горла, и Бэгмен обмяк в кресле. Цепи печально звякнули. Аврор проверил его пульс и закрыл ему глаза, стараясь не касаться крови, в изобилии попавшей на мантию. — Мертв, — констатировал он. — Что ж, жаль, что не удалось узнать больше. Но зато мы знаем, что был человек, который отдавал приказы, в том числе и с использованием Непростительных заклятий. Уберите тело. Дамблдор подождал, пока дементоры вынесут тело Бэгмена и продолжил: — Теперь на повестке нашего заседания следующий вопрос. Нам предстоит выбрать нового министра магии. Перед вами лежат пергаменты, сейчас на них появится список кандидатов. Члены суда наконец отошли от воздействия дементоров и зашевелились. *** Гарри скосил глаза и увидел, что на пергаменте, который лежал перед сидящим рядом с ним волшебником, появилось четыре фамилии. Амелия Боунс, Руфус Скримджер, Пий Толстоватый и — Гарри своим глазам не поверил — Люциус Малфой. — А теперь прошу уважаемых членов Визенгамота сделать свой выбор, — провозгласил Дамблдор. Со всех сторон послышалось шуршание. Ведьмы и волшебники склонились над такими же пергаментами и водили по ним палочками. То в одном, то в другом углу зала заседаний вспыхивали огоньки. Гарри старался незаметно подсмотреть, кого выберет сосед. Тот задумчиво водил вверх и вниз по фамилиям, иногда надолго задерживался на одном месте — очевидно, размышлял. А потом приложил кончик палочки к фамилии Толстоватого и что-то прошептал. Последовала небольшая вспышка — видимо, это означало, что голос учтен. — Я вижу, что все проголосовали, — Дамблдор снова поднялся со своего места. — Объявляю о завершении процедуры тайного голосования за кандидатуру министра магии. Прошу внимания! — он подождал, когда лица всех присутствующих повернутся к нему. — Результаты голосования! На заседании присутствуют пятьдесят шесть членов Визенгамота с правом голоса. Проголосовали все без исключения. Амелия Бонус набрала двадцать два голоса. Все сдержанно похлопали. — Руфус Скримджер набрал пять голосов. Снова раздались жидкие хлопки. — Пий Толстоватый набрал пятнадцать голосов. Аплодисменты были чуть погромче, чем те, которых удостоился Скримджер. — И, наконец, Люциус Малфой… — Дамблдор прервался и посмотрел поверх очков туда, где с надменным видом сидел названный им маг. — …Люциус Малфой набирает четырнадцать голосов. Поздравим наших кандидатов, каждый из них показал хорошие результаты. Но никто из них не набрал абсолютного большинства. И поэтому нам предстоит провести повторное… — Я прошу слова! Неподалеку от Малфоя со своего места поднялся худой волшебник с тёмно-серебристыми волосами. Дамблдор удивленно посмотрел на него. Гарри подумал, что происходящее, наверное, выбивается из обычной процедуры, но он впервые присутствовал на выборах министра и не исключал, что такое может быть в порядке вещей. — Да, мистер Толстоватый, что вы хотели сказать? — Я хочу заявить, что передаю отданные за меня голоса мистеру Малфою, — Толстоватый постоял немного и сел, не дождавшись какой-либо реакции на свои слова. — Вот как, — проговорил Дамблдор, глядя исключительно на Малфоя-старшего. — Это допустимо. Но требуется согласие Визенгамота. Кто за передачу голосов мистера Толстоватого мистеру Малфою, поднимите ваши палочки. Гарри оглянулся. Малфой и те, кто сидел рядом с ним, подняли палочки с зажженным «люмосом» практически сразу после слов директора. Но и остальные волшебники присоединялись, голосуя за передачу голосов. Дамблдор мрачно оглядел членов Визенгамота, повернулся к секретарю — тот кивнул — и резко стукнул палочкой по кафедре. — Предложения принято. Пий Толстоватый снимает свою кандидатуру. Его голоса переходят Люциусу Малфою. Поздравим нового министра магии! И под оглушительную овацию пожилой директор почти рухнул обратно на свое место. *** Остаток дня Люциус Малфой планировал посвятить блаженному ничегонеделанию и наслаждению собственным триумфом. Сразу после заседания он с трудом удержался от того, чтобы немного поиздеваться над Дамблдором — тот, видимо, принял показное безразличие соперника к судьбе Бэгмена за некую игру и из-за этого непозволительно расслабился во время выборов. Но Люциус передумал. Такой поступок теперь выглядел мелким. Но насладиться победой все равно не вышло. До самого вечера шел непрерывный поток посетителей, желающих лично поздравить нового министра — почему-то все главы департаментов, отделов, подотделов и служб, а иногда и простые работники желали сделать это лично. Бедная Долорес, вернувшаяся на должность помощника министра, буквально сбилась с ног. Да и он сам немного устал. Потом ему в сопровождении Фаджа пришлось общаться с магглом, который возглавлял маггловское правительство. Люциус был доброжелателен, приветливо улыбался, как и просил его Корнелиус, но его постоянно тянуло немного покруциатить этого премьер-министра. А когда он разобрался со всеми делами и уселся в кресло в теперь уже своем кабинете, выпроводив из него Амбридж с Фаджем, к нему прилетела сова — ничем не примечательная серая сипуха. Но принесенное ею письмо напомнило Люциусу о не самых хороших временах и заставило немного пересмотреть ближайшие планы. В письме была всего одна строчка, но менее страшным от этого оно не становилось. «Тронешь Поттера — убью». И подпись в виде черепа с вылезающей изо рта змеей. Такой же знак был у Люциуса на левом предплечье, и сейчас он был почти таким же темным, как и тогда, когда Темный лорд находился на пике могущества. Люциус Малфой внезапно очень сильно вспотел.