Всё дело в одном мгновении

      Слёзы текли из глаз непрерываемым потоком, скользя по щекам и стекая на подбородок. На губах застыл уже их осточертевший солёный привкус, от которого становилось тошно. Губа была прикушена настолько сильно, что от боли затуманился разум, а перед широко распахнутыми глазами плясали разноцветные огоньки.       Сердце билось слишком сильно — звук его стука эхом отражался в голове, становясь мелодией этой печальной минуты жизни. Растрёпанные волосы прилипли к мокрому лицу, делая его каким-то непривлекательным и отталкивающим. Кристально-голубые глаза, обычно бывшие ясными, сейчас затуманились, тупо смотря вниз, на скомкавшееся после сна одеяло. Крик пытался сорваться с губ, но сил и воздуха в лёгких совсем не было, отчего было чувство, что они слиплись. Горло царапало кашлем, и вместо рыданий вырывались какие-то скулящие тихие звуки, эхом растворявшиеся в тишине комнаты. Ещё одна попытка крика — и губа оказалась прокушена, отчего маленькая капелька крови соскользнула с неё, добавляя к бывшему солёному привкусу ещё и нотку железа.       Руки судорожно метались по одеялу и простыни, пытаясь нащупать что-нибудь, но было слишком темно. Страх осел в груди, ощущаясь липким сгустком, и растекался по венам вместе с кровью, заставляя тело трястись в судорогах. Эти спазмы сопровождались дикой волной дрожи, проходящей мурашками по коже.       В комнате повисла нагнетающая тишина, сквозь толщину которой даже не было слышно тихого тиканья часов на кухне. Вокруг было пугающе темно — и в комнате, и на улице, на которой даже погасли все фонари.       Сон всплыл в голове девушки, и она поморщилась, не понимая, приснилось ли ей это или это было наяву. Словно граница между границей дня и ночи стёрлась, оставляя в воспоминаниях только те картинки, всплывающие в подсознании. Вот весь пол покрыт кровью, до этого стекающей по шее из зияющей раны. На губах мужчины зависла ужасающая ухмылка, словно он рад был наконец-то умереть. Весь воротник рубашки, как и пальто, был испачкан этой красной липкой жидкостью. Карие, орехового цвета глаза тупо уставились в стену напротив, даже после смерти смотря на девушку, застывшую от ужаса в дверном проёме, с долей усмешки, как было при жизни.       Блондинка вздрогнула, пытаясь стряхнуть эту сонную пелену, но не получилось: до сих пор казалось, что это было на самом деле. Страх сковал её движения, но она, слабо и вяло дёрнувшись, вздрогнула и откинула одеяло. Оно с мягким шелестом упало на пол, и девочка спрыгнула на пол, побежав к входной двери. После сна это удавалось с трудом, поэтому приходилось опираться на стены. Дверь открылась с противным скрипом, но светловолосая рванулась вперёд, оцарапав об ручку локоть. Рану на локте неприятно засаднило из-за содравшейся кожи, но она просто стиснула зубы и побежала по лестничной площадке до лестницы, ведущей вниз. Железо обжигало оголённые стопы, ведь она выбежала на улицу в белой спальной футболке чуть выше колена посреди октября. Первого снега ещё не было, но холодный воздух приятно охладил вспотевшую кожу. Металлические ступени загремели под быстрыми шагами, когда голубоглазая спускалась вниз.       Вот дверь уже близко. Девушка схватилась за ручку и в безысходности дёрнула её на себя, после облегчённо выдохнув: открыто. Кажется, он решил не запираться на ночь — и славу богу. В потемневшем коридоре квартиры братика не было так же темно, поэтому пробираться бы пришлось опять на ощупь, если бы блондинка в новом приступе слёз не рванулась вперёд, сбивая колени о стены и мебель, попавшуюся на её пути к спальне. Он лежал на кровати на спине и мирно спал, его грудь вздымалась с каждым вздохом — но в темноте это было не различимо. Юкки рухнула рядом, зачем-то в панике ощупывая его грудь, покрытую бинтами и шею. Как и следовала ожидать, Дазай резко открыл глаза, прищурившись и рассматривая еле различимый в темноте силуэт 14-летней девчонки. — Юкки? — хрипловатым, но, как всегда, красивым голосом спросил он, слегка приподнимаясь на локтях. В его голосе почти не было удивления — будто то, что маленькая девочка, называвшая себя его «сестрой» каждую ночь в тревоге вбегает к нему в квартиру и зачем-то ощупывает его грудь и шею, в чём можно уличить некую эротику. — Что случилось? — Я… — начала было оправдываться Рейко, но ужасающие душу картинки из сна снова появились перед взором, и она мелко задрожала, пытаясь унять опять потёкшие слёзы. Шатен в изумлении вскинул брови и полностью присел в кровати; Юкки закрыла лицо ладонями, согнувшись в истерике.       Сначала Осаму просто тихо сидел, равнодушно смотря на блондинку, пока в голову не пришла мысль, что она не уйдёт, пока не успокоится. Поэтому он поднял свою ладонь над её головой, положив её на растрёпанные светлые пряди и начав гладить волосы голубоглазой. Тихие рыдания разносились по комнате, растворяясь в тишине. В какой-то момент девочка резко двинулась вперёд и уткнулась оторопевшему Осаму мокрым от слёз лицом в плечо. — Мне приснился сон, — голос Рейко осип, а пальцы дрожали от волнения; рану на губе и локте медленно затягивало с помощью способности, пощипывая кожу, — он был… очень грустный и страшный… — Тебе приснился кошмар про родителей? — спросил Дазай, начав поглаживать одной ладонью её плечо, а второй щёку — подушечки пальцев покрылись солёной влагой. Он понимал, что кошмары пережить довольно сложно и тяжело, поэтому уже не осуждал блондинку за «вторжение» ночью в его квартиру. — Нет… там был ты, — запинаясь, выдала девочка, несмело обнимая его торс руками, — ты был… весь в крови и…       Она снова заплакала и прикусила губу, окунувшись в бездонную чёрную печаль, которая камнем наполнила душу. Теперь мужчина действительно удивился, даже перестав гладить её кожу. Ей приснился… он? Они знакомы то три с половиной месяца, а она так сильно плачет из-за простого кошмара, приснившегося сегодня ночью. Хотя, он видел её странную привязанность к нему — скорее всего из-за того, что он был первым человеком, бывший рядом после раскрытия дела её родителей. Да и спас из горящей больницы её тоже он — хотя частенько думал, что зря, ибо при работе детективом забота о маленькой девочке, не бывшей в обществе восемь лет, была совсем не в кассу. Но может быть, он действительно стал ей дорог? В жизни бывает всё — и эта внезапно проявившаяся любовь к нему тоже. — Всё, успокойся, — он взял её лицо ладонями и отстранил от себя, не понимая собственных чувств к Юкки — то она раздражала его своим поведением, то он ощущал странный прилив нежности к этому маленькому, неуклюжему созданию.       Ему нравилось смеяться с ней вечером, приходя к ней, чтобы проверить, жива ли она вообще там. Так же ему казались смешными её нелепые выходки — например, как она, только придя в Агентство, удалила отчёт Куникиды, который тот писал на столько долго, что глазные капилляры чуть не лопнули от перенапряжения. Доппо тогда чуть не сошёл с ума, если бы не смог его потом восстановить. Или как она пролила на себя чай, и потом бегала вся смущённая с мокрой насквозь майкой. Голубоглазая всхлипнула, мило сморщив носик, из-за чего Дазай усмехнулся: — Не плачь — видишь, я тут. И я, к сожалению, жив и невредим. На его последние слова блондинка закатила глаза, по обыкновению фыркнув. Мужчина понял, что она уже успокаивается, ибо фыркать Юкки могла в любое время дня и суток. Казалось, что её день обязательно начинался с «Пфф…». — Прости, но теперь я буду назло тебе находиться рядом, когда будешь пытаться совершить суицид… Тихо тикали часы, своим звуком прорезая тишину. Шатен хмыкнул, прикрыв глаза. — Я не хочу, но, должно быть, нужно поблагодарить за это, — он осторожно прикоснулся горячими губами к мокрой щеке, ощутив солёный привкус её слёз. К счастью, по лицу стекали только их остатки, — глаза уже были сухими, только покрасневшими, и неприятно зудели из-за истерики. Девочка согласно мурлыкнула, смутившись от такого проникновенного момента и опустила взгляд, тихо спросив: — Раз такое дело… можно я у тебя переночую? Самоубийца помедлил, придумывая оригинальный ответ на этот вопрос: — М-м-м, по традиции — приснился кошмар — бежишь спать в кроватку к родителям? — Ты — не мои родители, — снова фыркнула девочка, толкнув острым локтём его под рёбра. От неожиданности Дазай ойкнул, схватив её за руку. — Да ладно! А я не знал… Кстати, до твоего времени я мирно и тихо спал, — он отвернулся, взяв со спинки дивана серую подушку и кинул её Юкки. Она устроилась рядом с подушкой братика, устало, но со счастьем глядя, как он ложится и укрывает одеялом себя и её, — и сейчас я собираюсь это продолжить.       В голове девушки стали появляться какие-то глупые, но забавные мысли, кружащиеся в разноцветном водовороте. Глаза слипались и вскоре она заснула, предавшись сновидениям — в этот раз без кошмаров. А Осаму рядом облегчённо вздохнул и, сдув чёлку с глаз, закрыл их, тоже засыпая. ***       Крик гнева и безумия царапал горло, из-за чего Сёри яростно кричала и кашляла, скорчившись на кровати в приступе ненависти. Воспоминания нагло душили её изнутри, раздирая девушку изнутри. Хотелось выместить эту жгучую злость — но использовать способность в их маленькой квартире — сплошное сумасшествие.       Слёз не было — были только гнев и обида, соединившихся в душе в коктейль Молотова. Вся поверхность тела покрылась лёгкой горячей испариной, чёрные волосы хаотично разметались по подушке. Фиолетового цвета глаза уставились в белый потолок, пытаясь выхватить какой-то участок — но зацепиться было не за что, поэтому взгляд просто безумно метался по комнате.       Тадаши как раз был на работе. Ну, как работе — очередной подработке. Поэтому сестра осталась дома и творила всё, что хотела. Когда терпение закончилось, девушка просто сорвалась с места и побежала в ванную, до отказа открыв кран с горячей волной. Жидкость под большим напором стала наполнять ванну, а девушка стала раздеваться, чтоб принять её. Белая, на удивление не чёрная спальная рубашка упала со стройных плеч, обнажая белую гладкую кожу. Волосы были не прибраны, поэтому довольно контрастно смотрелись с бледностью девушки, спускаясь чёрным водопадом по спине.       Сёри медленно опустилась в ванну, слегка шикнув от высокой температуры воды. Но те, кто хорошо знал Судзуки — только Тадаши — понимали бы, что она не просто пошла помыться. Черноволосая повернулась и взяла из шкафчика лезвие, на котором бурым слоем виднелась засохшая кровь. Затаив дыхание, она поднесла лезвие к запястью, сквозь кожу которого просвечивали голубые вены. Слегка с нажимом, на белой, фарфоровой кожу появилась первая, ещё не глубокая, но уже красная полоса. Сёри рвано выдохнула, ощутив словно электрический разряд, боль. Она провела по сильнее — и красная капелька медленно скатилась по запястью и капнула в воду, оставляя кровавые разводы. Первая мысль — о том, что родители не любили черноволосую, издеваясь над ней почти всю жизнь.       Струйка крови полилась вниз, пачкая бортик ванны и капая в воду. Вторая — какими бы они плохими не были, но они были её родителями. А она убила их, оставив лишь тлеющие, как два уголька, тела. Следующий надрез был сделан вертикально, отвлекая от душевной боли, как раз над голубоватой веной, но не задевая её. Подняв руку повыше, Сёри с удовлетворением наблюдала, как кровь красными каплями капала на её грудь и, скользнув в ложбинку между ними, оставляя красный след, тоже скользнула в воду.       А ещё Судзуки бросил Чуя — а почему? Не понимала даже она. Что с ней не так? Всегда говорили, что она отличается от других мрачной, но красивой внешностью. Характер? Да вроде с ним она вела себя как с хорошим другом, а позже — как с любимым… «Просто я — глупая, никому не нужная дура»       Разряды боли пробегали по всему телу, от сердца к кончикам пальцев ног и рук. Белые зубки не сдерживаясь кусали розовые куски, царапая их. Вода частично окрасилась от крови в розовый цвет, раны пощипывало — но боли Сёри не чувствовала. Она ощущала только наслаждение от того, что может заменить эту душевную боль физической. Она словно отстраняла в сознании плохие мысли и воспоминания.       Внезапно, подобно вихрю, дверь в ванную распахнулась, и Тадаши влетел в комнату, сверкая гневными зелёными глазами. Светлая чёлка сбилась и нависла надо лбом, когда брат вплотную подошёл к ванне, где сидела обнажённая, в крови, сестра. Он быстро вытянул её из ванны и, сделав знак заткнуться, взял с полки белое чистое полотенце и накинул на девушку, в растерянности стоящую посередине ванной комнаты. — Зачем ты опять резалась? — сурово сдвинув брови спросил старший Судзуки, вытирая черноволосую, беспомощно опустившую руки. Кровь как струилась, так и струится по запястьям. Странное, но красивое сочетание — красная кровь, чёрные волосы и белая кукольная кожа. — Мне было грустно, — равнодушно ответила она, из-за чего Тадаши не выдержал и, выругавшись, дал ей подзатыльник. Девушка зашипела и, из-подлобья посмотрев на брата, невинно улыбнулась своей самой милой улыбкой. Блондин, минуту назад бывший словно разъярённый бык, опустил глаза и усмехнулся. — Не могу злиться, когда ты улыбаешься, — он аккуратно, чтобы не задеть раны, взял её за руку и повёл из комнаты, — пошли, перевяжу твои порезы.