Любовь в Аврорате

Панси Паркинсон была очень красивой девушкой. Гарри и сам не понял, когда язвительная костлявая девочка с лицом болонки и странной причёской переросла в фигуристую красотку в беретах по последним пискам французской моды, - это просто произошло и стало очередным ударом судьбы, который ему пришлось принять с высоко поднятой головой. К слову сказать, в Паркинсон изменилось всё, кроме природной язвительности. Да и на болонку она теперь смахивала ещё больше - только уже не из-за носа, а из-за того, что Гарри, в отличие от неё, за последние годы в Хогвартсе вытянулся на добрых две головы. Разумеется, это не сильно его успокаивало, но, по крайней мере, теперь ему было, чем ответить на колкий комментарий, который неизменно прилетал каждый раз, как они пересекались в одном лифте Министерства: он закатывал глаза так, что ему мог позавидовать сам Снейп, и снисходительно смотрел на неё сверху вниз тем из взглядов, который перенял у Римуса и который заставлял Сириуса носиться по квартире чуть ли не с пеной у рта даже в человеческой форме. И всё было бы хорошо, если бы они не встречались в этом треклятом лифте _каждый день_. Нет, со стороны Паркинсон было очень мило приносить Драко обеды на работу, и сам Драко будто расцветал, стоило девушке появиться в дверях их кабинета. Гарри, конечно, старался как можно скорее оттуда сбежать, давая напарнику и его возлюбленной (скорее всего, возлюбленной - у Гарри не хватало наглости спросить у них напрямую, но иначе и быть не могло, верно?) время побыть наедине, но каждый раз проскальзывая мимо Паркинсон и ловя её всезнающую ухмылку, он изо всех сил старался не согнуться от острой боли копья, пробивающего сердце. «Перестань, – каждый раз повторял он себе, решительным шагом направляясь в буфет, – Драко счастлив, и это главное. Ты переживёшь. Ты пережил смерть, Поттер, уж школьную влюблённость точно переживёшь», – как мантра, помогающая жить. Чтобы умереть позже, возвращаясь обратно в кабинет и застав Драко, целующего её в щёку на прощание. Каждый. Грёбаный. День. (В молчаливую благодарность Драко оставлял у него на столе целую горсть конфет, и Гарри с мрачной улыбкой жалел, что ими, как кирпичами, нельзя было заложить пробоины в сердце.) Он тяжело вздохнул, устало сжав переносицу пальцами. Сегодня Паркинсон вела себя непривычно тихо, лишь буравила его хмурым взглядом. – Поттер, ты кретин, – наконец сказала она, и Гарри смог выдохнуть, против воли улыбаясь. – Паркинсон, ты слизеринка, – пожал он плечами, а увидев ещё сильнее нахмуренные брови, улыбнулся шире. – Прости, я думал, мы играем в Очевидные Факты. Девушка закатила глаза. – Надо же, а я думала, самоирония идёт всем людям без исключения, – протянула она, сложив руки на груди. Это так напомнило Гарри Драко времён академии Аврората, что тот рассмеялся. – Я рад тебя видеть, – сказал он и вместе с ней удивился искренности своих слов. Пожав плечами и запустив руку в волосы, Гарри добавил: – Ну, ты единственная слизеринка, помимо Драко, конечно, с кем я могу поговорить. Это напоминает мне о Хогвартсе и, ну... Я думаю, это здорово. Паркинсон от шока раскрыла рот, но не произнесла ни слова. Наконец, взяв себя в руки и тряхнув волосами, она недоверчиво протянула: – Поттер, ты же в курсе, что в Министерстве буквально сотни слизеринцев, да? – Гарри молча хлопнул глазами. Паркинсон крепче сжала ручки новомодной сумки, боясь врезать то ли ему, то ли себе по лбу. – Руководящие должности, посыльные, уборщики. Жёны и мужья офицеров. Мордред, да сам Мерлин был слизеринцем, и что-то я не видела, чтобы ты с его портретом вёл задушевные беседы. Гарри почувствовал, как краснеет, и отвернулся, кивнув очередному зашедшему в лифт коллеге. Сжав губы в тонкую линию, он так глубоко погрузился в собственный стыд, что чуть из кожи не выпрыгнул, когда Паркинсон легонько толкнула его плечом. – Скажи, Поттер, – начала она, и если бы Гарри не знал её так хорошо, то решил бы, что её голос звучал неуверенно. – Какая у тебя ассоциация со слизеринцами? Он нахмурился. – В смысле? – Ну, вот я, например, считаю, что мы, слизеринцы, как секс, – на удивлённо вздёрнутые брови Гарри она тихо фыркнула. – Ну, сам посуди: кто-то нами одержим, кто-то непрочь познакомиться с некоторыми из нас, кто-то вообще презирает и не хочет с нами водиться. И при этом все понимают, что мы нужны этому миру, – она окинула Гарри победоносным взглядом и торжественно вбила последний гвоздь в крышку его гроба: – но вот обсуждать нас в обществе, я так понимаю, всё ещё считается дурным тоном. Гарри искренне рассмеялся, шокированно качая головой. Они вместе вышли из лифта, и он даже не удивился, когда Паркинсон протянула ему конфету: по-детски наивный и удивительно искренний способ Драко просить прощения, не ранив при этом своё хрупкое эго. – Так что для тебя слизеринцы? Гарри смял фантик, раскусив приятный шоколад с начинкой из ликёра, и огляделся в огромном коридоре, где во всю бурлила министерская жизнь: девушки и парни, женщины и мужчины, в форме или в гражданском, с документами, артефактами или пустыми руками спешили по своим делам, но Гарри никогда не задумывался, кто из них был слизеринцем. Он знал, что через минуту войдёт в кабинет, где точно будет сидеть один колючий, до нелепости ехидный конкретный слизеринец, и больше ему никто был не нужен. «Как солнце, – мысленно вздохнул Гарри. – Слизеринцы как солнце. Ты знаешь, что в космосе их огромное множество, но замечаешь одно единственное». Горло сжало тисками, но он заставил себя сглотнуть. У него никогда не выйдет озвучить этих слов. Умирать было не так страшно. – Ну, в связи с откровением сегодняшнего дня, слизеринцы - они как проблемы, – буркнул он, взявшись за ручку кабинета, – так или иначе есть у каждого. «Кроме меня, – мысленно добавил Гарри, внутренне скривившись. – И кого я тут наебать пытаюсь?». Паркинсон окатила его нечитаемым взглядом. – Поттер, ты кретин, – как-то подозрительно спокойно сказала она, и Гарри просто кивнул. – Спасибо, ты это сегодня уже говорила, – сухо ответил он, натянуто улыбнувшись Драко, и невербально призвал свою "уличную" мантию: аппетита не было, как и желания смотреть на министерскую толпу. Лучше пройтись, подышать свежим воздухом, очистить голову... Не вышло. Уже вечером того же дня, перед самым концом рабочих часов, Гарри не выдержал. – Драко, а с чем бы ты сравнил слизеринцев? – перо в бледных пальцах замерло, но Драко не шевельнулся, разве что поднял на Гарри взгляд. – Ну, знаешь, типа "слизеринцы - они как"... – Я понял, о чём ты, – он медленно выпрямился в кресле, аккуратно устроив перо на подставке. Лицо было непривычно серьёзным, даже печальным, и Гарри успел трижды пожалеть, что задал этот вопрос, когда тот снова заговорил: – Слизеринцы как счастье. Гарри тихо фыркнул, закатив глаза. – Ну да. Ведь вы все такие добренькие и замечательные. Ожидаемой шпильки в ответ не последовало, и Гарри неуютно поёжился под немигающим сосредоточенным взглядом. – Нет, – тихо ответил Драко. – Потому что лишь единицы находят одно и навсегда. Гарри тяжело сглотнул бьющееся где-то в горле сердце, не в силах дальше держать тяжёлый взгляд. – Слизеринцы как песок, – продолжал Драко, поднявшись из-за стола. Гарри метнул быстрый взгляд на часы: рабочий день был окончен. – Кто-то из нас становится грязью под ногами, кто-то - красивым фасадом замка, который смоет первая же волна, а кто-то превращается в роскошные вазы. Не без огня, конечно, но что поделать, – было слышно шелест мантий и глухой стук туфель о камень пола, но Гарри не мог найти в себе сил оторвать взгляд от пергаментов на столе: он сам не заметил, как до побелевших костяшек сжал край своего стола. Всё это было слишком. Идиотский вопрос странной Паркинсон, он не должен был перерасти в... это. Не должен был стать таким личным; Не должен был гнать по венам отчаянное желание чего-то, буквально чего-нибудь - поцеловать, обнять, хотя бы посмотреть, черт возьми! Сказать, что он, Драко, был той единицей, тем счастьем, что нашёл Гарри; что он действительно произведение искусства, его хрупкая хрустальная мечта. Хотелось кричать, выплёскивая всё, что накопилось; хотелось шептать на ухо то, в чём даже самому себе стыдно было признаться; хотелось скулить от беспомощности, нереальности, бессилия, окутывающих его противным липким коконом, как паутиной - муху. Никогда раньше атмосфера в их кабинете не казалась Гарри настолько накалённой, хотя, если так подумать, что такого ему сказал Драко? Да ничего. Просто ответил на заданный вопрос. Идиотский вопрос странной Паркинсон. – Слизеринцы как шоколад. Кто-то предпочитает тёмный, кто-то белый, – послышалось совсем рядом, и Гарри вздрогнул, заставив себя поднять взгляд. Драко стоял практически вплотную к его креслу и протягивал несколько шоколадных конфет. – А кто-то, – продолжил он, по-прежнему серьёзно заглядывая в глаза, – боится даже к нему прикоснуться. Было так просто - протянуть руку, отбросить треклятые конфеты и вместо них взять ладонь Драко, притянуть к себе - на колени, потому что Гарри прекрасно знал своё тело и даже не мечтал сейчас твёрдо встать на ноги. Это было так просто и так невыносимо тяжело, что он просто смотрел в эти глаза, пытаясь найти там что-то, хотя бы крошечную надежду на шанс взаимности. Собственный голос казался ему слишком хриплым, но волноваться об этом было слишком поздно. – Я рассказывал, – выдохнул Гарри, порывисто облизнув губы и неотрывно следя за тем, как слегка увеличились зрачки напротив, – что распределительная шляпа чуть не отправила меня на Слизерин? Губы Драко медленно выгнулись в улыбке. – Не рассказывал, – ответил он, и Гарри услышал щелчок невербально запертой двери, – но я как-то сам об этом догадался.