Кинк-фест 2018 (сборник драбблов)

— Мне все больше кажется, что мы — два наивных мечтателя, — я был честен, как никогда. Но Акменра только улыбнулся: — В крайнем случае, давай считать, что мы ставим эксперимент. В котором — как ты говорил? — отрицательный результат тоже результат, да? А уж если положительный… Я глянул на него и задохнулся. Если! Пару месяцев назад Акменра вспомнил, что однажды услышал… правду говоря, подслушал! — как тот самый жрец, что сделал скрижаль, говорил отцу: мол, если при этой штуке вслух мечтать о результатах какого-то события так, словно оно уже произошло, то оно и произойдёт. Особенно если будет рассказывать владелец скрижали или кто-то близкий к нему. С тех пор мы с Аком ставили этот эксперимент всякий раз, когда, во-первых, были вдвоём, во-вторых, почему-то не получалось заниматься сексом (или силы временно кончились), а в-третьих, рядом была скрижаль. И говорили, говорили: как мы будем жить, когда — не если, а когда — эта самая скрижаль сделает хотя бы Ака настоящим живым человеком. Он взахлёб рассказывал про наше с ним общее будущее, а потом бросал этак залихватски: — Эй, ты слышала? Мне казалось, что скрижаль однажды ответит ему скрипучим таким голосом: «Да, мой повелитель». С этой древнеегипетской магии станется. Вот и сейчас, когда мы валялись у меня на кровати (Тедди в очередной раз отпустил нас проветриться), Ак начал: — Знаешь что? Про жильё мы с тобой уже ей рассказывали, про работу тоже, и про завтраки… про что бы сейчас рассказать? О! Давай поговорим про то, как изменится моё тело. — Ну… ты будешь… Я замялся. Стареть? Взрослеть? — Расти буду, — фыркнул Ак. — Как у вас сейчас говорят — расти-расти большой? — Да куда уж больше-то, — я усмехнулся, надеясь, что он не заметит, куда я покосился. Но он заметил: — Точно здесь больше не надо? Я демонстративно потёр задницу и расхохотался: — Нет, спасибо! — Эй, ты слышала? — фыркнул Ак в сторону входной двери. Там в обычном полиэтиленовом пакете из Волмарта висел на ручке наш самый ценный экспонат. А как вы думали? Я с Аком без скрижали из музея вообще не выхожу, тем более надолго. А если случится что? В лифте застрянем, например? Или замок в двери заклинит? Или ещё что-нибудь? Нет уж, проще мумию в одеяле притащить в музей, чем… — Ларри, эй? — я вздрогнул и понял, что всё пока в порядке. — Так что ещё будет со мной? Я сам могу ей рассказать, в общем-то, но я хочу, чтобы ты! Я выдохнул и сказал: — Волосы у тебя вырастут. По всему телу. Ак поначалу комплексовал, что мне с ним будет в постели сложно: потому что у него из всей растительности — только брови, ресницы и лохмы на голове, и то последние случайно остались, из-за какого-то противостояния со жрецами или ещё с кем, я так и не понял. Просто рад был страшно, что могу ему в волосы пальцами зарываться, когда он у меня в рот берёт, или просто так, а ему это безумно нравится, и он чуть ли не мурлычет. Но вот остальное тело, как сказали бы сейчас, эпилировано начисто: гладкая смуглая кожа без единого волоска. Вообще. Такая в Древнем Египте была традиция: чем выше статус — тем меньше волос на теле, а уж фараону — спасибо, что брови и ресницы оставили, ну и на голове из-за дурацких иерархических вопросов убрать забыли. Ак всё забавлялся по поводу того, что у нас с ним и рост одинаковый, и комплекция, и даже члены практически одной длины; а вот с волосами — не выгорело. Если бы кто нас голыми увидел рядом, обхохотался бы: он — гладкий, словно камушек из Нила, и я — заросший по самые соски. Как неандерталец: мы уже отсмеялись по этому поводу, ага. Он так любил перебирать эти мои волосы на теле, гладить «против шерсти» ноги, руки, зарываться пальцами в заросли вокруг члена — я, как правильный мальчик, там никогда растительность не трогал, и только с Аком мы начали подравнивать её триммером. Древнеегипетский правитель и современная реальность, ха-ха. Да он будет живым человеком круче меня, думал я порой. — Я читал, что волосы на теле — это показатель уровня тестостерона, — говорил Ак, — так вот чтобы ты не думал, что у меня его не хватает… — Я совершенно так не думаю, — в этом я тоже был честен, как никогда. Особенно сейчас, когда он откинулся на спину и прикрыл глаза, отдаваясь моим прикосновениям, а я водил пальцами по его телу, стараясь не замечать, что у него опять уже наполовину стоит. — У тебя волосы будут тёмные, как у меня, — рассказывал я при этом. — Руки… — пальцы пробежались по рукам, — ноги, — по ногам, — здесь, — я ладонью обвёл вокруг основания его члена, — и вот тут, — пальцы прошлись выше, до пупка. — Такая будет… дорожка, — я улыбнулся. Да, дорого бы я дал, чтобы на неё посмотреть, на дорожку эту. Тёмную, чёткую даже на смуглой коже, острым треугольником вверх. Подумал, как он потом, когда — если! — всё случится, будет раздеваться, и из-под резинки трусов эту дорожку будет хорошо видно, и я смогу без стеснения на неё пялиться хотя бы здесь, дома. А потом подумал и спросил: — Кстати, ты на экскурсиях собирался в аутентичном костюме работать? В своём нынешнем? — Ммм, — он покивал и дёрнул ногой: мол, не останавливайся. Я опять же честно сказал: — Тогда, если обрастёшь, придётся брить. Выше пояса торчать ведь будет, а то и до сосков дойдёт, если тестостерон-то? Во-от сюда прямо добежит, — я обвёл пальцем сперва один его сосок, потом другой. — Да и Анубис с ним, пусть хоть до горла, лишь бы… получилось. Будем с тобой оба… как два неандертальца, — Ак усмехнулся и, не открывая глаз, крикнул снова: — Эй, ты слышала? — Она кивала, — уверенно ответил я. — Иди теперь сюда, а то нам скоро возвращаться уже: неандерталец тестостероновый, тоже мне.