Кинк-фест 2018 (сборник драбблов)

Прийти домой с работы усталым и продрогшим как собака, с ощущением «и вся твоя жизнь проёбана нахрен» — бесценно. Палец ещё болит: прищемил. Пойти с ним к врачу, что ли? И сказать: доктор, так получилось — травма на работе, едва не перешиб этой… крышкой саркофага! Что значит — зачем вы её трогали? Работа у меня такая, по утрам содержимое проверять и крышку закрывать. А тут, понимаете ли, загляделся… на содержимое, вот и дрогнула рука, уронил. А как не подхватить: артефакт дорогой, цены неимоверной, случись что — всю жизнь не расплатиться! Доктор немножечко подумает и даст освобождение от работы. Дней на пять. И тогда вообще — хоть в петлю. Не хотелось ни умываться, ни есть: просто рухнуть в постель, лицом в подушку, и… Господи боже мой. Подушка едва уловимо и так знакомо пахла чем-то пряным, остро-сладким, тяжело-экзотическим. Смесями для бальзамирования. Древним Египтом. Тем, что они с Аком обычно называли «запахом прошлой жизни»: а по сути, если вдуматься, прошлой смерти. Почти двое суток прошло, а пахла всё ещё! Запах словно ударил, резанул по мозгам, так, что действительно оставалось уткнуться глубже — и натурально завыть: благо никто не слышит. Или опустить руку туда, к неожиданно напрягшемуся члену, и пару раз коротко, зло передёрнуть. Или звать по имени, не надеясь ни на какой отклик: день же, совершенно это невозможно. Они оба давно заметили, что с каждым сексом, с каждым оргазмом запах прошлой жизни словно становится слабее. И недоумевали, что бы это могло значить. — Может, когда он совсем выветрится, я наконец стану полностью живым? — Или перестанешь оживать вообще, — хмурился Ларри в ответ. — Это вряд ли. Ты пессимист, — говорил Акменра. И обнимал, что-то шепча на ухо. А Ларри зарывался носом ему в волосы, словно пытаясь определить — исчез тот запах или нет, и если да — чем это им грозит, и грозит ли вообще? А подушка, кроме того, пахла чем-то ещё, чем-то более знакомым: ну да, не её ли, единственную в доме, они позавчера ночью подкладывали Аку под бёдра, почему-то выбрав позу «лицом вниз», и Ак смешно волновался «Я же тебе испачкаю тут всё», а Ларри отвечал, что, во-первых, есть прачечная, а во-вторых… И обрывал сам себя, словно охваченный возбуждением, а на деле просто не хотел вообще об этом говорить: что не собирается потом ничего стирать. Чтобы хоть что-то оставалось. Фетишист, мать вашу! А сейчас Ларри сгрёб эту чёртову подушку в охапку и застонал, сжав зубы. «Радуйся тому, что есть, — вдруг сказал какой-то голос в голове. — Тому, что хотя бы по ночам он живой. Что кроме запаха прошлой жизни, есть еще запахи возбуждения и пота, нью-йоркской пыли и твоего геля для душа. И всего прочего! А когда от прошлой жизни не останется и следа — вот там и посмотрите, что будет». На этих словах Ларри кивнул, сжал подушку крепче, всё-таки уткнулся в неё лицом — и вырубился.