Кинк-фест 2018 (сборник драбблов)

После оргазма тяжело разговаривать; особенно когда ощущаешь, что тебя всего вывернули, выпотрошили только руками, губами и языком. И впереди ещё много чего, вот только слегка прийти в себя, и… Фраза выдыхается сама собой, практически в полубреду, а потом Ларри краем сознания понимает, что именно ляпнул. И какая может быть реакция на это. Но Акменра только негромко смеётся: Ларри даже приоткрывает глаза, чтобы в этом убедиться. — Что, правда так думал? — улыбается Акменра. — Что ты собираешься заниматься сексом… с мёртвым человеком? Ларри кивает. А что еще остаётся делать? Акменра смеётся громче. Ему тоже ничего не остаётся, потому что он видит Ларри — взлохмаченного, с покрасневшими губами и с парой синяков на шее: — Так что, умотал тебя мёртвый человек? Так сейчас говорят? Ларри кивает и хочет сказать что-то, но Акменра затыкает его поцелуем. И через некоторое время констатирует, отрываясь: — Вот так-то лучше. Помолчи пока. А то опять скажешь какую-нибудь глупость, ммм? Ларри снова кивает. Молча. И ещё какую глупость, воистину! Акменра устраивается рядом, продолжая улыбаться. — Давай посчитаем все твои грехи по современным устоям. Во-первых, — он берёт Ларри за палец, — ты занимался сексом с мужчиной. Сейчас, насколько мне удалось узнать, это не приветствуется. Во-вторых, — другой палец, — ты занимался сексом с мужчиной чуть ли не вдвое моложе себя. Это тоже сегодня считается нехорошо, так? В-третьих, — Акменра, усмехаясь, берётся за третий палец, — ты занимался сексом с мёртвым мужчиной почти вдвое моложе себя! Ларри думает: какое же мужество нужно иметь, чтобы вот так смеяться над самим собой в первую очередь. Воистину, правитель! Остро хочется встать на колени и поцеловать руку. А правителя тем временем несёт дальше: — Сфотографируй меня как-нибудь, — шепчет он, наклоняясь к самому лицу Ларри, словно вновь собирается поцеловать. — Утром, перед уходом. Перед тем, как крышку закрыть. Я хочу посмотреть на свою дневную сущность! И ведь не говорит — мёртвую. Говорит — дневную. Дипломат! Ларри приподнимается на локте и мотает головой. — Не надо, Ак, — отвечает он, хмурясь. — Не надо, пожалуйста. Давай мы вообще не будем… об этом. Больше никогда. — Но согласись, что глупо же отрицать очевидное? И тогда Ларри обнимает Акменра что есть сил. Приникает ухом к его груди, где колотится сердце. — Ты живой, — повторяет он чётко и громко: то ли для него, то ли для себя. — Ты живой, а я дурак. Со всеми этими своими… заморочками. Ларри очень хочется сказать «И я тебя люблю», несмотря на все запреты: мёртвый мужчина вдвое моложе, надо же!.. Я тебя люблю, — хочется повторять снова и снова. Я сам не понимаю, как это получилось, я столько времени пытался это в себе задавить, отторгнуть, но ты мне помешал, лично ты в первую очередь: со своими умными рассуждениями, улыбками, сдержанностью на людях и несдержанностью наедине. Ты меня соблазнил, развратил и опрокинул все мои запреты. И теперь я тут, рядом с тобой, валяюсь голышом, и мне совершенно не стыдно, ни за что. Я могу теперь над этим смеяться — надо всеми своими прошлыми страхами, запретами и ограничениями. Я люблю тебя в том числе и поэтому, что c тобой я сам ощутил себя живым, и как после такого я могу считать тебя мёртвым? Да еще и фотографировать. Пусть у меня руки лучше отсохнут! Ларри хочет сказать все это, выдохнуть, выкричать, но горло перехватывает непривычным спазмом; руки молча дальше скользят по горячему смуглому телу, касаясь самых разных мест, о которых раньше и подумать-то было неудобно. Ладонь чувствует, как крепнет под нею член, и ухо слышит, как учащается дыхание, как всё сильнее бьётся сердце — живое сердце! И, наверное, не надо сейчас ничего говорить. Тот факт, что Ларри снова перешагивает через свои запреты, и так о многом способен сообщить понимающему человеку. И Акменра тоже молча кивает. Вот ему точно понятно.